К вечеру голод снова настойчиво дал знать о себе.
— Сейчас бы по мисочке того пойла, что утром давали, — мечтательно проворчал Иван, рисуя в воображении сладкие рыбьи головы, но от упоминания о еде, все еще острее ощутили, что не ели ничего с самого утра.
Чтобы хоть немного заглушить голод, узники принялись укладываться спать.
Иван осторожно растолкал младших детей:
— А ну ложитесь как положено. Ишь! Заняли все нары!
Сонно бормоча и зевая, дети послушно перебрались к окошку.
Илюшка с Володей примостились рядом.
— Устал я что-то за день, — зевнул Иван и опустился на нары возле сыновей. — А что будет завтра — не известно.
У двери легли дядя Федор с тетей Марусей, и места на нарах внизу не осталось.
Нина помялась немного у окошка.
— Что стоишь? Полезай наверх к Насте! — скомандовал Иван и уже через пару минут громко захрапел.
На кухне послышались голоса, мужской и женский. Говорили по-польски. Илья хотел было выглянуть в щёлку, но невзначай задел отца.
— А ну спать! — шикнул на непослушного Иван.
Голоса на кухне вскоре смолкли.
Дядя Фёдор еще долго примерял внизу деревянную обувь, и лицо его при этом выражало стойкое недоумение.
— Ложился бы уже, — пыталась оторвать его от бессмысленного занятия тетя Маруся.
Но дядя Фёдор вертел и вертел в руке немецкий башмак, как будто важнее в этот миг не было ничего во всем мире.
— Вот что для нас придумали, сволочи, — враждебно косился на обновку в руке дядя Федор, переводил взгляд на валенки, в которых приехал, и которые аккуратно прижавшись один к другому, стояли на полу. — Это тебе не наши лапти. В таких, сколько не ходи, сколько спину не гни — не собьются.
Тетя Маруся вздохнула и повернулась к двери. Что без толку ворчать да причитать, да жаловаться на судьбу? Завтра будет день, тяжелый день, а пока можно закрыть глаза, и пусть приснятся родная деревня и речка, и лес… Берёзы, опята, подосиновики и важный белый гриб на поляне, усыпанной жёлтыми, красными листьями — полный лес пахучих, чуть влажных грибов…
Глава 29
Мастер Пауль
На рассвете Нину разбудил кашель. Приступ чахотки бил изможденное тело соседки. Она закрывала рот рукой и бросала комья мокроты прямо над собой на потолок.
Нина отвернулась к двери и сильно-сильно сомкнула веки. Бедная тетя Настя!
Девочка уже знала, что скоро ее соседка по нарам будет кашлять кровью, а потом тихо-тихо, как однажды за мамой, смерть придет за Анастасией.
Где-то трижды прокричал петух, блеяли овцы, совсем, как в смоленских деревнях, а вскоре послышалась немецкая речь.
Разговаривали двое. Один из них был Кристоф.
Внизу на нарах завозились, мигом образовалась очередь у параши.
Поблизости залаяла собака.
Ключ уже легче и привычнее повернулся в замочной скважине.
— Geht aus! — с силой постучал Кристоф в дверь и снова вернулся к разговору с обладателем скрипучего голоса, как у старого человека.
Он, действительно, оказался далеко не юношей. Окружавшие обширную лысину на затылке волосы были совершенно седыми и редкими. Но одутловатое лицо с глубокими складками морщин было выбрито гладко, как перед свиданием.
Прищурившись ни то от солнца, ни то презрительно, немец, работавший в лесничестве экономом ни один десяток лет, в упор рассматривал узников.
Кристофа на этот раз сопровождала Конда. Она стояла рядом и била себя хвостом по бокам.
— Geht nach Hause! — махнул толстый немец рукой в сторону старого двухэтажного белого дома с пристройкой-складом, вероятно, построенного с расчетом на большую семью. Но комнаты заполняла тишина.
По кухне сновала невысокая, сухонькая женщина в черной кофте и черной широкой юбке — жена эконома. Только полосатый фартук оживлял мрачный наряд, странно дисгармонировал с улыбчивым лицом фрау.
В углу на холщовой подстилке высилась горка картошки. Рядом стояло ведро, которым немец отмерил каждому по ведру.
И только когда очередь дошла до самых маленьких, эконом окинул детей оценивающим взглядом, каким отмеряют ткань на костюм, и дал Павлику и Наде одно ведро на двоих.
— Es ist für eine Woche (Это на неделю), — строго предупредил эконом.
Узники вопросительно посмотрели на Кристофа.
— Sieben Tage (Семь дней), — показал он семь пальцев.
— Nun führe ich euch zur Arbeit, (Сейчас я поведу вас работать) — предупредил Кристоф, пока узники ссыпали картошку в платки и за пазуху — во что прийдётся.