После обеда работа пошла веселее, но к вечеру аппетит разыгрался ещё сильнее. Обратно узники шли быстрее. Торопил голод.
В руках Ивана и Фёдора покачивались вязанки сучьев — развести огонь для ужина.
— Эх, сейчас наедимся картошечки, — предвкушал Фёдор, заставляя себя и других исходить слюной. — Слышишь ты, малец, как тебя… Кристоф… где мы картошку варить будем?
— Ich verstehe nicht (Не понимаю), — пожал плечами немецкий мальчик.
— Картошку где варить? — Иван нарисовал руками в воздухе кастрюли.
— Эсceн, — подсказал Илюшка.
— Ja, ja. Nun zeige ich, (Сейчас покажу) — понял Кристоф.
У барака родителей и братьев поджидали Надя с Павликом. Кристоф отъехал к дому эконома и через несколько минут вернулся с большой исцарапанной кастрюлей. Фёдор повертел её в руке. Дно было подгоревшим.
— Dort, (Там) — указательный палец Кристофа нацелился в сторону кухни, разделявшей две комнаты барака. Каждая имела отдельный вход с улицы.
Из маленького окошка кухни тянулся аппетитный запах картофеля. Обитатели второй половины барака вернулись уже с работы и теперь готовили ужин.
— Geht (Идите), — поторопил Кристоф узников, указывая на дверь.
Ключ повернулся в замке. Фёдор весело постучал по дну кастрюли.
— Кладите, кому сколько нужно, — и положил штук шесть картофелин, на себя и на жену.
Кастрюля тут же наполнилась, и Фёдор торжественно понес её на кухню.
Соседи уже готовили ужин.
У плиты стояла женщина. На вид её было около сорока. Ее красота сияла величественно и холодно, как осеннее солнце. Впрочем, холодность была не только в ее нервных и резковатых чертах лица — точеном носе с горбинкой, чуть тонковатых, но красиво очерченных, как будто слегка поджатых губах, больших серо-синих глазах, но и в самом осеннем взгляде усталых этих глаз.
Узкий, как кинжал, овал лица подчеркивали завитые вовнутрь по моде того времени каштановые волосы, казавшиеся особенно яркими в сочетании со светло-зеленым, несколько выцветшим платьем, едва доходившим до середины, пожалуй, слишком худых для статной фигуры полячки икр.
Женщина обернулась на звук открывшейся двери и вопросительно вскинула брови.
— Здра-асьте, — виновато улыбаясь, шагнул к плите дядя Федор. — Давайте знакомиться, что ли… Вы поляки, наверное?
В открытых дверях напротив горделиво нарисовался мужской силуэт.
Глаза вошедшего встретились с настороженным взглядом Фёдора. Ильюшка, Павлик и Надя заглядывали на кухню, но подойти поближе не решались.
Мужчина казался лет на пять моложе женщины. Он был светловолос, хорош собой, даже, пожалуй, чересчур длинный нос с горбинкой не портил его лица, в котором неуловимо угадывалась порода, хотя одет мужчина был в простую рабочую одежду.
Мужчина помог женщине снять с плиты кастрюлю, обильно исходившую картофельным паром, и оба молча скрылись в дверях своей комнаты.
— Тоже ещё мне, важные птицы! — буркнул им вслед дядя Фёдор, водружая на плиту кастрюлю.
Картошка закипала нестерпимо долго, как всегда, когда особенно хочется есть. Младшие дети Ивана и Анастасии освоились и вертелись возле плиты.
Павлик и Настя наперебой расспрашивали Илью, что он видел в лесу.
— Есть у нас там мастер, Зуб, — придумал он прозвище на ходу. — Учит нас ошкуривать деревья.
— Так и зовут, Зуб? — удивилась Надя.
— Да, — соврал Илья. — Передний зуб у него, как у кролика, торчит изо рта.
— Правда, как у кролика? — хихикнул Павлик.
— Еще хуже! Прямо вот так торчит! — Илюшка приставил палец ко рту и для большей убедительности даже пошевелил им, чем еще больше рассмешил сестру и брата.
— Ты попридержи язычок-то! — просунулась в дверной проём грозная голова Ивана. — Ишь ты! Зуб! И у стен есть уши.
— Здесь стены только по-немецки понимают, — заступился за мальчика Фёдор. — А вот ты-то что за фрицев жопу дерешь?
— Слушай… — зашипел Иван. — Если ты сам хочешь в печи сгинуть, так детей за собой не тяни!
Федор замолчал. В чем-то прав, конечно, Иван. Странно только, каким чудом его больной жене и маленьким детям удалось миновать этого самого пекла?
Вода, наконец, забурлила.
На следующее утро Пауль снова пришёл в лес раньше узников. Он снова был в добром расположении духа и даже что-то насвистывал под нос.
Заулыбался при виде мастера и Илья.
— Guten Morgen, Herr Зуб, — с почтительной интонацией поздоровался он с Паулем.
Илюшка раньше всех стал понимать по-немецки, и уже вовсю разговаривал на незнакомом языке.