За поворотом показалась гурьба немецких ребятишек с ранцами.
Этой дорогой немецкие дети из Берхерверга ходили учиться в Лангомарк.
В Берхерверге школы не было.
На всех детях были белоснежные рубашки и такие же ослепительные носочки. На мальчиках были серые шортики, на девочках — серые юбки. Этой дорогой немецкие дети ходили в школу в Лангомарк. В Берхерверге школы не было.
Школьники о чем-то разговаривали между собой и над чем-то смеялись. Самый старший из них — большеголовый мальчуган, проворно наклонился к земле за камешком и запустил им в Илюшку.
Остальные дети последовали примеру большеголового заводилы.
Следующий камешек угодил Нине в плечо.
Илюшка проворно наклонился к земле.
— Не надо! — испуганно остановила его Нина, разгадав его движение.
В руке у Ильи грозно красовалась сосновая шишка.
— Русский швайн! — выкрикнул какой-то мальчишка, и град из камешков и шишек закончился.
Илья все еще вертел в руке сосновую шишку.
— Жалко… я в них не запустил, — сожалел он и потер еще болевшее ухо.
— Может, и к лучшему. Если за слово так ухо надрали, что было бы за шишку, и подумать страшно, — утешала Нина.
Илья не был лентяем, но монотонная работа вызывало в нём гнетущее «не хочу». Оно подступало откуда-то из глубины пищевода к горлу, пульсировало в голове, потом вдруг давило снаружи сверху. То медленным гнётом, то ритмично и равнодушно, как молотком забивают шляпку гвоздя, и хотелось вырваться из-под пульсирующей минутами монотонности.
Враждебно глядя на ствол, Илья принялся сдирать с него кору. Впереди целый день этой нудной работы, а утро, осеннее, тусклое, только-только прояснялось солнцем.
Володя опустился на корточки рядом с братом, лениво брался за работу. Мастера ещё не было, но в любой момент он мог появиться, да и «мартын с семенами» ни сегодня-завтра нагрянет.
— Вернёмся в Россию, пойду на завод, как папа, токарем, — мечтательно улыбнулся Володя.
— А я в лесхоз мастером, — буркнул Илья. — Ходишь себе весь день… Ничего не делаешь. Только смотришь, как другие работают… А вот и Х. й наш, легок на помине…, - разглядел мальчик чёрный хлопчато- бумажный костюм мастера.
На этот раз Пауль, как обычно делал лесник, незаметно остановился возле беседки. Все, даже Фёдор, работали, и мастер довольно улыбнулся.
Он, явно, был в хорошем настроении.
— Илья, ком! — весело подозвал мальчика Пауль.
— Иду, хэр Хуй! — отозвался Ильюшка, как всегда, с серьезным и почтительным видом и довольный, что его оторвали от работы, танцующей походкой направился к мастеру.
Пауль обнажил передний зуб в самой из дружелюбных улыбок, но что- то в глазах мастера заставило Илюшку сделать шаг назад. В ту же секунду, раньше, чем проказник успел увернуться, Пауль, скрутил его ухо.
— Ой! ой! — жалобно заверещал мальчишка. Мастер не отпускал. Илья закричал на весь лес. Слезы так и брызнули, как на картинке, крокодиловыми ручьями из глаз.
— Gehe an die Arbeit! Schwein! (Иди работай! Свинья!) — бросил, наконец, Пауль, Ильюшкино ухо и показал ему кулак.
Мальчик, плача, вернулся за работу.
— Интересно, какой это негодяй сказал ему, что «х» не мастер по нашему? — негодавал Володя.
— Это Янок, наверное, — всхлипывал Илья. — Вечно на нас косится!
— Он-то откуда знает? — засомневался Володя.
Ухо покраснело и раздулось.
— Больно? — сочувствовала Нина.
— А то! — вытирал слезы Ильюшка. — Думал, совсем мне ухо оторвет!
Мальчик бросил обиженный взгляд в сторону беседки, где сидел Пауль, и забыл на секунду об ухе. Вдали, за деревьями, что-то блеснуло на солнце, как знамение.
— Смотрите, золотая карета! — обрадовался он и перестал всхлипывать.
Со стороны Черного Замка неслись два стройных скакуна — черный и белый. Кони мчали открытую карету так щедро украшенную золотистыми вензелями, что издали она казалась золотой.
— В такой только на бал какой-нибудь, — громко удивлялся Илья. — Посмотреть бы, кто ездит в таких каретах. Красавицы, наверное.
— Что-то не к добру ты развеселился, Илья, — строго покачал головой Иван. — Смотри, как бы ещё и от лесника не досталось.
Иван опасался не зря.
В обед пришли Кристоф и Шрайбер. Сели с Паулем втроем в беседке, над которой умиротворённо покачивались, наклонившись друг к другу кронами, две березы, как будто тоже участвовали в разговоре. Кристоф спросил что-то у мастера. Нахмурился. Шрайбер вскочил со скамейки и навис над Ильей грозной тучей. В словесной тираде лесника часто повторялись «Verfluchte» и «Schwein».