Илья наклонил голову ниже и принялся ещё сосредоточеннее корпеть над стволом, не без оснований опасаясь и за второе ухо. Угроза, впрочем, миновала. Шрайбер покричал и быстро выдохся, вернулся в беседку.
Пауль же весь день метал в Илюшку негодующие взгляды, так что тот невольно втягивал голову в плечи под их тяжестью. Но к вечеру и мастер забыл нанесенную ему обиду и обращался к мальчику тем же назидательным спокойным голосом, как и ко всем остальным.
Глава 33
Янок и Маришю
Поляки, мужчина и женщина, отличались от русских узников какой-то аристократической самоуверенностью И дело было не только в другой отличительной нашивке «P», не только в длинных волосах и одежде, почти совсем новой, не только в обуви. Мужчина носил настоящие кожаные туфли, как у немцев. А женщина хоть и ходила в башмаках на деревянной подошве, но все же менее грубых и более удобных. Пружинка, разделявшая деревянные половинки каждой платформы позволяла ноге сгибаться при ходьбе.
Какая-то аристократическая самоуверенность отличала польских узников.
— Брат и сестра, — в первые же дни разузнал Илья. — Богатые до войны были. Что-то вроде наших бареньёв.
— Янок-то на нашего украинского хлопца похож, — по-доброму судачила о соседях тётя Маруся. — Вот только куркуль! Маришю — баба, конечно, красивая. Глаза, прическа, грудь. Все при ней, только ноги худоваты. Невольно по-женски тётя Маруся подмечала достоинства и недостатки полячки, которая была моложе её всего на каких-нибудь пять-шесть лет.
Вопросительно при этом посматривала на Анастасию, надеясь обрести союзницу в её лице. Но той было самой до себя. Кашель её усиливался с каждым днем, и теперь уже стена возле её места на нарах была облеплена сгустками крови, но больная продолжала ходить на работу.
Все знали: чтобы не попасть в крематорий.
Со взрослыми обителями второй половины барака соседи-поляки общались неохотно, а вот с живым и непосредственным Ильюшкой Маришю говорила подолгу. Илья быстро выучил немецкий, а вскоре стал понимать и по-польски.
Янок же ещё долго смотрел настороженно на слишком шустрого, смышленого парнишку, у которого как будто на лбу было написано, что он большой мастак похулиганить.
И на это были основания.
В конце августа в первый раз, с тех пор, как в бараке поселились девять узников, дверь с их стороны осталась на ночь открытой…
— Забыл, что ли? — недоверчиво выглядывал на улицу сквозь толстую решетку дядя Федор.
— Да нет, — отверг предположение его вечный аппонент Иван. — Они, немцы, народ дотошный, никогда ничего не забывают. Не закрыл, значит, будет теперь открытой, как у поляков. Да и что ее закрывать? Куда тут убежишь?
Дядя Федор вздохнул.
— Хоть будет воздух теперь у нас свежий! — Володя тот час же задвинул в угол парашу ногой. — А то дышать невозможно.
Никто не стал спорить, что туалет за дверью лучше, чем параша у двери. Илюшка тут же решил воспользоваться этим новым преимуществом — вышел на улицу по малой нужде и вскоре вернулся, юркнул на нары.
Через пару минут на русскую половину с улицы грозно вошёл Янок.
Поляк окинул русского мальчика презрительным негодующим взглядом.
- Śmierdzi! — показал он на дверь.
Ильюшка только хлопал светлыми ресницами.
— Что он говорит? — не понял Иван, беспокойно переводя взгляд с грозного гостя на сына.
Нине послышалось «смерзнет».
— Да нет никакого мороза, — удивилась она, чем еще больше разозлила поляка.
— Смерзит! — повторил Янок с той же интонацией, приглашая надменным движением головы взглянуть на то, что вызвало его недовольство.
Нары мигом опустели. Только Катерина с Ильюшкой не тронулись с места.
Остальные сгрудились возле двери.
Янок грозно показал на мокрый след на стене барака и лужу у ее основания.
— «Смерзит» по ихнему «воняет», — догадался Володя.
Поляк убедился, что его, наконец, поняли и гордо, воинственно удалился на свою половину барака.
С тех пор он смотрел на Илью с подозрением. Мальчик отвечал ему тем же. Впрочем, встречались они не часто. По вечерам будней поляки обычно приходили раньше и первыми ставили картошку на плиту. Зато в выходной тётя Маруся брала реванш. Попасть на кухню, пока панна нежится на нарах, для неё (она и сама не могла объяснить, почему) стало делом чести.
Стук кухонной двери служил сигналом для других обитателей половины барака.
По воскресеньям на плите дымились дранцы.
Дядя Федор где-то нашел жестянку — крышку от какой-то консервной банки и проковырял в ней гвоздем дырочки. Получилась настоящая тёрка.