А вскоре пришло длинное письмо от Феликса, каким-то образом разузнавшим, где теперь живет его невеста. После целой страницы объяснений в самых нежных чувствах, жених коротко сообщал, что, возможно, скоро им удастся увидеться.
Он пламенно уверял, что по-прежнему беспрестанно думает о ней и в конце лаконично приписал, что, возможно, скоро они смогут увидеться.
Феликсу стоило больших усилий, чтобы его перевели в Лангомарк, но в конце-концов старания увенчались успехом, и как только представилась первая возможность, князь пожаловал в Берхерверг.
Но встреча эта мало походила на свидание двух страстно влюбленных. Черты жениха успели стереться из памяти Маришю, и теперь плохо выбритый и в обносках он казался ей незнакомцем. Довольно милым, но не более того. Разочарован был и Феликс. От проницательного взгляда чуткой аристократки не укрылось, как удивленно посмотрел жених на ее слишком худые ноги. Больше Феликс в Берхерверг не приходил.
— Znalazła się tutaj jedna z grubymi nogami, — зло закончила Маришю свой рассказ. — Sama do niego chodzi w Langomark. Нашлась тут одна с толстыми ногами. Стефа. Сама к нему ходит в Лангомарк.
Маришю натянуто, но вполне весело рассмеялась. Нина грустно улыбнулась.
Ей было жаль красавицу.
Глава 34
Лики скорби
Чахотка. Страшное слово не произносили в бараке, как будто оно было магическим словом-заклинанием, способным навлечь самые ужасные напасти. Почти никогда. Но весь потолок в бараке был облеплен сгустками мокроты с примесью крови. Как голодный волк, смерть бродила по окрестностям Лангомарка, высматривая добычу. Самой лёгкой добычей была Анастасия. Она передвигалась все с большим трудом и почти все время молчала. Говорить было трудно из-за постоянных приступов кашля.
На деревьях чахли листья, падали на землю.
В конце осени Анастасия перестала ходить на работу. Кристоф ни о чем не спрашивал. Было ясно итак, что больная не проживёт и полмесяца.
Анастасия умерла в пятницу, когда все были на работе. Внизу на нарах тихо плакали Надя и Павлик.
Иван молча обнял младших детей. Лицо его стало неподвижным.
Илья и Володя сдавленно зарыдали.
На следующее утро узники сообщили в лесу скорбную новость Кристофу. Мальчик молча кивнул и сел на велосипед.
Вскоре вернулся. Кристоф был в Лангомарке.
— Herr Schreiber sagte, daβ der Sarg am Sonntag gebracht werden wird (Господин Шрайбер сказал, что гроб будет к воскресенью) — передал мальчик слова лесника.
Утром выходного дня Кристоф приехал в Берхерверг на старой кобыле. На телеге высилась наскоро сколоченная скорбная поклажа.
— Пойдемте, — грустно приказал следовать за лошадью.
Хоронили Анастасию за кладбищем, недалеко от церкви.
Свежая могила у старой березы уже зияла пустотой.
— Ну вот и отмучилась, — только и сказал Иван.
Остальные молчали. Надя плакала.
Иван и Володя быстро засыпали могилу, и тут же на свежую землю береза уронила несколько золотистых листочков, похожих на слезы.
— Ну вот и все… — бессмысленно повторил Иван, глядя куда-то в пустоту.
Кристоф перекрестился и вернулся к телеге. Стоять на ветру было холодно.
— Geht nach Berherberg, Идите в Берхерберг, — строго приказал мальчик.
Володя поставил в изголовье деревянный крестик. Нина воткнула в рыхлую могильную землю две сосновые веточки.
Назад шли медленно и молча.
Скупое осеннее солнце путалось в облетающих кронах. Лес, как старый знакомый, шелестел слова утешения и тоже вздрагивал он ветра.
Всю зиму узники проработали в лесу за черным замком. А когда снег растворился в теплом дыхании весны, Кристоф объявил почему-то с нотками торжественности в голосе, что со следующего утра им предстоит сажать деревья на горе по другую сторону Берхерберга.
Больших перемен узникам это не сулило, тем не менее, новость почему-то всех обрадовала, как всегда вносит переполох смена декораций.
Гора и земля у её подножия была уже вспахана. Штык с двумя ручками и острым наконечником мягко входил в землю, подготавливая лунку для деревца. Аккуратно сложенные саженцы ждали свой черед. В хвойном ворохе кое-где белели стволами берёзки.
На новом месте работалось веселее. Даже Фёдор и тот вопреки своим принципам не пытался увильнуть от труда. Деревья-то ни в чём не виноваты. Пусть растут повсюду. Впрочем, особенно-то Фёдор себя не утруждал: нечего радовать фрицев.
Но флегматичному молодому немцу по имени Петер в таком же черном хлопчато- бумажном костюме, как у Пауля, оставшемуся на прежнем месте, казалось, было глубоко безразлично, хотят ему угодить или нет. Он почти не вынимал изо рта сигарету и время от времени окидывал работающих вяло-безучастным взглядом.