Кроме узников было еще шестеро вольнонаёмных немцев — четыре мужчины и две полные немки среднего возраста. Все были в фартуках и одинаковых шляпах с широкими полями, обвязанных большими белыми платками, спадавшими на спину.
— Ишь, как обгореть боятся, — скосил на них взгляд Володя.
На русских соседей вольнонаемные посматривали недоброжелательно. Илья, впрочем, в первый же день улучил момент, чтобы поболтать с немками.
Женщины снисходительно улыбались, как бойко русый мальчик сыплет фразами на немецком.
Звали их Хельга и Бетси. У обеих мужья воевали. У Хельги было двое сыновей, один как Илья, другой чуть старше. Бетси была бездетной.
Больше узнать о них не удалось ничего. Петер велел болтуну вернуться к ковшу, что было весьма кстати.
Совсем скоро подъехал Шрайбер посмотреть, как работают узники на новом месте.
Фёдор научился узнавать шаги лесника издали. Как матерый зверь всегда настороже в лесу, на безопасном расстоянии распознает поступь охотника, так узник научился улавливать краем уха, когда Шрайбер с тихим звоном бросает велосипед у дороги и, тихо похрустывая сухими веточками под ногами, подкрадывается к русским.
Но матерый зверь готовится напасть или убежать, если сигнал «Опасность» пульсирует в мозгу тревожно и неистово.
Узник не мог ни напасть, ни убежать, хотя та и другая мысль не раз посещала его. Но первое означало одно — огонь, безразличный и беспощадный огонь в печи. А бежать… куда бежать, когда повсюду немцы?
Но и они не всесильны. Пробьет, пробьет и час России.
Фёдор верил, что он настанет, ворвется в небо тысячами залпов и расцвете по всей земле безумным фейерверком.
А пока узник не мог удержаться от того, чтобы хоть как-то не отвести душу и не досадить врагам хотя бы по мелочам.
…Этого момента дядя Федор ждал давно.
Шрайберу обычно везло, но сегодня, услышав знакомый тихий звон, дядя Федор ощутил прилив злорадства.
Шрайбер ни о чем не подозревал.
Дядя Федор наклонялся, чтобы воткнуть в землю саженец.
Вот сейчас… подмывали его изнутри щекочущие злорадные волны. Крадись, крадись, старый лис! Ближе. Ближе…
Дядя Федор наклонился ниже и весь обратился в слух, как зверь, почуявший добычу.
Лесник подошел ближе и остался доволен.
Кажется, сегодня даже этот лентяй работает исправно.
Шрайбер чуть растянул уголки губ в улыбке, выражавшей одобрение.
Скоро над Берхервергом разрастется новый лес, зашумит, наполнится птичьими трелями…
Лесник еще раз бросил взгляд на согнувшуюся фигуру Фёдора. Узник так сосредоточенно присыпал землей саженец, что, казалось, и не подозревал о присутствии лесника.
Шрайбер хотел было уже идти дальше, как вдруг, словно выстрел, тишину и безмятежность едва стряхнувшего дрему леса нарушил резкий долгий звук.
Федор громко выпустил газы.
— Verfluchte! — выругался Шрайбер и презрительно сплюнул на землю.
Но дядя Федор как ни в чем не бывало продолжал работать.
Нина с Илюшкой весело переглянулись.
Настроение у Шрайбера было явно испорчено.
Наскоро отдав Кристофу приказания, лесник сел на велосипед и покатил назад, в Лангомарк.
— Как я его! — радовался Фёдор на обратном пути.
С тех пор, если рядом оказывался кто-то из немцев, дядя Федор не упускал возможности выпустить газы. Немцы, работавшие на горе, приезжали и уезжали на велосипедах, работали три часа до обеда и три часа — после. На обед брали термосы с кофе, от одного запаха которого кругом шла голова, и бутерброды с салом, а иногда с маргарином и кольцами лука.
— Не долго вам еще жировать, — бросал завистливые взгляды на еду Фёдор.
Особую радость ему доставляло подпустить сурка во время обычных проверок Шрайбера.
Фёдор старался, чтобы лесник подошел к нему как можно ближе и тогда громогласно издавал победный звук. В такие минуты гневное «Fahrflüchten» звучало для него сладчайшей музыкой на свете, а на лице расцветала улыбка.
Лесник, между тем, наведывался на гору все реже.
— Лихо я его вытравил! — радовался, как мальчишка, Фёдор, как будто это была его несомненная и неопровержимая заслуга.
Бравада Фёдора передалась и Марусе. Речи мужа заражали и её спокойной уверенностью: все сойдет с рук.
Все чаще она стала оставаться в бараке.
Обличающий, как восклицательный знак, каждый раз на пороге возникал Кристоф.
— Больна, — говорила Мария и шла на кухню.