Немкам нравилось болтать с Ильюшкой.
Обычно при виде русого русского мальчика обе так и искрились искренней радостью с оттенком умиления, какое вызывает пушистый котенок или забавный щенок. «Опять с индюшками кудахчет», — ворчал Володя, когда немки подзывали младшего брата.
Хельгу и Бетси старший сын Ивана окрестил презрительным «индюшки». Как и все, что было связанно с Германией, они вызывали в нем глухое раздражение. А еще большее недовольство вызывало то, что младший брат, кажется, даже с удовольствием общается с этими «индюшками», которые не снисходят больше ни до кого из узников.
За год он научился общаться по-немецки почти так же свободно, как на родном языке. Иван только удивлялся неожиданно открывшимся способностям сына и немного гордился ими (Знай наших!). Даже Володя, изучавший в школе немецкий, и тот не мог сыпать иностранными словами, как младший брат.
Ильюшка говорил уверенно и быстро, изредка путая слова, что неизменно вызывало снисходительные улыбки у Хельги и Бетси.
Но в это утро обе выглядели серьезными и даже слегка испуганными. Хельга теребила в руках какой то журнал.
— Илья, komm! — махнула она мальчику рукой.
Нина и Володя с любопытством следили, как немки что-то показывали Ильюшке в журнале и наперебой расспрашивали о чем-то, часто повторяя знакомое «Курск».
Илья наклонился над страницей, удивленно округлил глаза на несколько секунд и согнулся еще сильнее от внезапного приступа смеха.
— Nein, nein (Нет, нет), — только и повторял он сквозь смех.
Наконец, насмеявшись до слез, мальчик отошел от немок и лениво взялся поливать деревца. Но тут же его снова одолело безудержное веселье.
— Ох, умора, не могу! — всхлипывал он от смеха.
Иван издалека косился на сына:
— Не к добру ты что-то развеселился, Илья!
А Нине и Володе не терпелось узнать, о чем с ним говорили немки.
— Ну! — не выдержал Володя. — Что тебе там «индюшки» показывали?
— Коммунистов с рогами!
— Ну? — не поверил Володя.
— Правда-правда! Говорят: «Илья, а правда у вас коммунисты с рогами?» — пропищал Илюшка, подражая женскому голосу. — Я им «нет» отвечаю. А они: «Так они же в Бога не верят!» и все картинку из журнала мне под нос суют. А там наши коммунисты, как черти, с рогами нарисованы и с огромными сковородками. А немки мне не верят, думаюn, и правда, у нас такие коммунисты. «Страшно, — говорят, — если к нам в Германию придут».
— Вот чудаки! — удивился Володя. — Художники эти! Зачем они так коммунистов наших рисуют?
— Боятся, наверное, вот и подрисовывают им всякую гадость! — пожал плечами Илья. — Я вот тоже деда Петю нашего, знаешь, как боялся, когда маленький был! А помнишь, на фотографии я ему рога подрисовал и усищи огромные, как у таракана!
— Н-да, — задумчиво протянул Володя. — Коммунистов наших все боятся! Я вот тоже, когда наши победят, коммунистом стану.
— Скоро победят, — уверенно пообещал Илья. — Наши Курск уже освободили. Хельга всё расспрашивала меня, что это за Курск такой. Гонят немцев обратно к Берлину.
Весна наливалась светом и зноем и вот уже как всегда незаметно распустился бутон лета.
На горе близ Берхерверга зеленели младенцы-саженцы, а узники теперь снова работали в лесу, за которым, как призрак, высился черный замок.
К лету у дяди Федора стало совсем плохо с ногой. Но это, казалось, нисколько не огорчало его. Напротив. Федор как будто бравировал своей болезнью, то и дело морщился от боли и при любой возможности садился на ствол. А стоило остановиться у дороги велосипеду лесника, узник начинал хромать и морщиться еще сильнее.
Не спешил он приниматься за работу и в этот раз.
Велосипед осторожно коснулся земли… Велосипед лесника…
Дядя Федор напряг свой натренированный слух.
Шаг… еще шаг…
Крадущуюся походку лесника узник не спутал бы ни с чьей другой.
… и еще шаг… уже совсем близко.
Дядя Федор приподнялся со ствола.
Тпр-р-ру! Выпустил газы от души дядя Федор.
Лесник отпрянул назад, ринулся бегом к велосипеду. На этот раз он даже не бросил на прощание даже гневное «Verfluchte».
Утро разбросало солнечные пятна по мягкой прохладной траве.
— Федь, ну что ты в самом деле… — села Маруся на свежеспиленный ствол приговоренной сосны, теребила и без того обветшавший кончик пухового платка.
— А что, им, значит, можно, а мне нельзя? — опустился дядя Федор рядом. — Вон эконом наш как пердит!
— Они на своей земле, они здесь хозяева, а мы…
— А нам на своей хорошо было, пока не пришли фрицы поганые!