Хотя Евгения и сидела по правую руку от маркиза, она смутно осознавала его присутствие. Миссис Давдейл нахмурилась, когда заметила, что дочь ее выглядит совершенно отрешенной и равнодушной. Она с неудовольствием отметила, что слева от хозяина сидит красивая и богатая вдова. Леди Уоллинг, конечно, была не первой молодости, но вела себя очень уверенно и всячески проявляла благосклонность к маркизу.
После того как дамы, предоставив джентльменам возможность насладиться портвейном и сигарами, отправились в гостиную, миссис Давдейл улучила момент и снова упрекнула Евгению за ее поведение.
— Я не могу тебя понять. Неужели ты думаешь, что ты единственная особа в мире, которой нужно найти мужа?!
— Нет, мама, я так не считаю.
— Тогда почему ты позволяешь леди Уоллинг монополизировать нашего очаровательного хозяина?
Евгения вздохнула.
— А почему ты никак не примешь к сведению и не смиришься, что я не хочу искать расположения маркиза, мама? Почему?
— Как может мать смириться с тем, что ее дочь так опрометчиво отвергает свой, возможно, единственный шанс в жизни?!
— Но мама, я не люблю маркиза!
— Это не имеет значения, дорогая. Если только ты не влюблена в кого-то другого.
На лице матери появилось такое подозрительное выражение, что Евгения инстинктивно прижала руку к груди, будто боялась, что тайное послание, которое было там спрятано, вдруг заметят.
— Ну так что?
Евгении не хотелось обманывать мать, но она не собиралась выдавать себя и Грэгора и подвергаться нападкам.
— Откуда мне знать что-то о любви, мама?
Миссис Давдейл осталась довольна, и Евгения смогла отойти от нее.
Ужин удался на славу, но маркиз не спешил повторять его. Последующие несколько недель он был занят делами и предоставил своих гостей самим себе. Но это не испортило им удовольствия от жизни в огромном особняке.
Даже тетя Клорис начала поддаваться тем многочисленным соблазнам, которыми ее искушали в Бакбери-Эбби.
Тетушка оценила щедрость маркиза и вскоре присоединилась к миссис Давдейл, уговаривая Евгению ответить на его ухаживания. Основной стратегией пожилых дам было убедить упрямицу, что она многим обязана маркизу.
— Кто, по-твоему, оплатил платье, которое тебе шили для бала у Бескомбов? — спросила как-то тетя Клорис. — Бала, на который вы так и не попали, — добавила она.
— Вы, тетя Клорис, — с опаской ответила Евгения.
— Вот уж точно не я.
Евгения быстро повернулась к миссис Давдейл.
— Мама?
— И не я, дорогая, — покачала головой мать. — Я действительно продала свои драгоценности в Хаттон-гарден, но когда ты так решительно заявила, что никогда не простишь мне этого, я поняла, что их нужно вернуть. Поэтому я... написала маркизу и попросила его о помощи.
— Ты написала маркизу? — сдавленно повторила Евгения.
— Да, дорогая. Он выкупил мои драгоценности, а потом настоял на том, что сам оплатит наши наряды.
Евгения вспомнила тот случай на Грейвен-Хилл, когда она стала свидетельницей, как маркиз передал матери какой-то пакет. Все — услуги мадам Лефейн, веер, перчатки, ткань — все это было у нее благодаря вмешательству маркиза!
После такого открытия Евгения почувствовала себя несчастной. Она словно ощущала, как смыкаются вокруг нее щупальца богатства и власти.
Теперь компанию матери составляла тетя Клорис. Миссис Давдейл окрепла настолько, что могла ходить, опираясь на палку, и в погожие дни они с тетушкой сидели на открытой террасе и беседовали. Евгения была уверена, что они без устали плетут интриги, чтобы соединить ее с маркизом.
Из желания иметь наперсницу Евгения все чаще искала общества Бриджит. Она понимала, что непозволительно приближает к себе камеристку, но считала, что это цена, которую она должна платить за возможность хоть с кем-нибудь поговорить о Грэгоре.
Бриджит по-прежнему приводила Евгению в замешательство. Она то разжигала и подогревала интерес Евгении к художнику, то становилась угрюмой и категорически отказывалась говорить о нем.
— Зачем вам этот сумасшедший русский, мисс? — говорила она. — Маркиз — это настоящая находка!
Евгения хваталась руками за голову.
— Бриджит, пожалуйста! Ты говоришь, как мои мама и тетя!
Бриджит хмуро теребила манжету.
— Так, может, они правы? Я бы не отказалась быть хозяйкой этого поместья.
В такие моменты Евгения чувствовала, что письмо на ее груди — эмблема единственного настоящего ее друга в целом мире. Оно, казалось, отзывалось на биение ее сердца и напоминало ей о существовании романтической страсти в противовес меркантильности и холодному расчету.