— Иди острожно, сынок, рыбаков остерегайся, совсем глубоко не заходи, возвращайся до темноты и не слушай голосов, если не видишь света. Хотя если видишь, тоже не слушай — это рыбаки…
Она звала меня именно «сынок», может быть, напоминая об отсутствии другой родни: мамы с нами нет, отца я не видел никогда. Второй муж мамы пропал как раз после этого самого... Бабушка, понятно, ошибалась, но я не имел права рассказать ей о секрете.
***
Если небо было ясное, что случалось крайне редко, только к вечеру, от нас был виден шпиль городской церкви на холме. А если прислушаться и мысленно отстраниться от прибоя и голосов чаек, можно было уловить гул колокола, зовущий жителей на службу. Звонил он единственно по утрам. Другой гул, зов, предназначенный мне, я слышал всегда, но больше — ночью. Сомневаюсь, что ухо прихожан церкви способно его различить.
А? Да-да, я пробовал подойти поближе. Но меня не пустили. Я не слишком расстроился, но с тех пор время от времени спрашивал у бабушки о людях, собирающихся в церкви на холме, и об их вере. В чем ее смысл? Почему она предписывает не любить меня? Существует ли их бог, или они его выдумали, как лавочник мистер Грейс, выпив лишнюю рюмку, выдумывает морские подвиги, хотя в жизни не был в море?
— Не знаю, не знаю, сынок, — отвечала бабуля. — Может статься, и существует, а может, и нет. Ихний бог чуднóй, но чего только на свете не бывает.
Тут взгляд ее становился серьезным и задумчивым, будто подернутым прибрежным туманом, а тон — отстраненным.
— А наш существует. Поистине существует, сынок, и не приведи тебя Отец отказаться от него, — наставляла бабушка. — Правда, — добавляла она порой, — милости он оказывает редко.
Я не был с ней полностью согласен, но не мог об этом сказать.
***
Другой проблемой были городские мальчишки. Пока я не придумал, где прятать моллюсков, рыбу и вырученные деньги, они прям житья мне не давали. Взрослые не препятствовали — они бы сами рады помучить любого, кто хоть чем-то не похож на них, только ленятся и «лицо блюдут», что бы это ни значило. Помнится, знавал я хорошего человека, его все звали просто «Джо», хотя на самом деле он именовался Пурик, что на его языке означало «странник». Это был очень остроумный и приятный парень, но в детстве его родню кто-то убил, и он попал в семью мэра, и теперь им все помыкали. А еще, это мне рассказала бабушка, жила в городке барышня мисс Джеймс. Она нас не сторонилась, и вообще никого не сторонилась, читала вот много, всех любила — только не хотела замуж и детей, хотела, ну, учиться мож, а родители ее не слушали. Ну вот отец мисс Джеймс, убедившись, что не уговорит дочь, взял да и продал ее в какое-то нехорошее место, а она там удавилась… Эх, надеюсь, она тоже стала красивой чайкой. Или хоть мышкой — любила она мышей и крыс, вон даже подкармливала.
Изредка ребята играли со мной в пиратов или просили камешки и ракушки (ведь я находил лучшие!), но в основном кидались чем-нибудь жестким и отбирали улов. Как-то их заводила, Джонни Хейтсон, разоткровенничался и объяснил: это потому, что и я, и бабушка, и все наше семейство — мы настолько другие, что неприятны «нормальным людям», а я, как ему говорит дед, «дьявольское отродье». Звучало обидно, но не совсем понятно, поэтому, продав припрятанное от мальчиков, я рано вернулся и спросил об этом бабушку.
— Не слушай мальчишку, — заворчала она, — чепуху мелет.
Так она реагировала всегда: на отказ молочника приносить нам товар к двери («вонь рыбная такая, что молоко прокиснет!»), на маленькие цены, которые мне давали на рынке за хороший улов. Я никогда ей не отвечал на это, только кивал. Невзирая на возраст, я прекрасно видел, что отличаюсь, и мальчик прав. С другой стороны, Джонни также хвалился, что у него лучшие отметки в какой-то «школе» и самая красивая мама — миссис Хейтсон, дочь прежнего пастора. Вот это был спорный вопрос. Сколько я ни размышлял, так и не понял, в чем ее красота. Вообще у жителей городка были странные понятия. Вот, скажем, бабулю, если видели, они обходили стороной и за глаза называли «старой ведьмой» и «страшной каргой». Да, у нее дряблая кожа в пятнах, плохое зрение, скрюченные от работы и холода пальцы на руках и тонкие волосы цвета морской пены в серый день. И мама не такая молодая, как миссис Хейтсон, и у нее нет этой противной белесой гривы волос, красок для физиономии, уймы тряпья, которые принято напяливать и вертеться перед зеркалом. Ага, это у них «красиво» считается. Странные… Мама с бабушкой столько всего знают! Они добрые, заботливые, мудрые. Если обнять их и ткнуться носом, от них пахнет семьей, детством. Они много жили — особенно бабушка,— и жили достойно, без излишеств и зла, все у них в меру. Разве это не красота? Ну вот, да, а городские считают иначе.