Лика закричала. Схватив горящее покрывало, Рэмиэль бросился во тьму, выскальзывая из нее на долю секунды в толщу воды, которая приняла его в свои объятья. И быстрее чем Лика закончила кричать, он вынырнул из тьмы, падая перед ней на колени, промокший, все еще дымящийся и в обожженных клочьях одежды. Тяжело дыша, Рэмиэль посмотрел на ошарашенную девушку, которая зажимала рот рукой.
- Прости, - тихо произнесла она, отодвигая ото рта ладошку.
- Не стоит, в этом нет твоей вины. Это я был не вполне готов к такому горячему поцелую своего нежного Ангела. Ты смелеешь на глазах.
- Ты не оставляешь мне выбора, - смущенно ответила она.
- Как раз его я еще пока тебе оставляю.
- Ладно, не будем снова начинать спор, - решительно произнесла девушка. - Но что мне теперь с тобой делать? У меня нет для тебя новой одежды.
Рэмиэль повернул голову в сторону ванной комнаты, откуда через узкую щель за ними наблюдали четыре пары светящихся глаз. Это были его черти, и с испугу кто-то из них захлопнул дверь, не замечая, что чей-то хвост вываливался наружу. Раздался визг, потом ругань и суета, все как всегда.
- Ко мне, - стоило только строго произнести Рэмиэлю, как в ванной наступила полная тишина.
Дверь открылась, и из нее один за другим вышли четыре черта, виновато опустив морды к полу.
- Хозяин, мы не хотели, - произнес Флип.
- Да, хозяин, мы не хотели тебя злить, - поддакивал ему Чип.
Увлекшись созерцанием Лики, Бабл не заметил, как остановился идущий впереди него Буч, и налетел на чертенка, наступая тому на хвост и толкая носом вниз. Начиная уже кричать, Буч приложился зубами о пол. Остальная троица разразилась хрюкающим смехом, пока обиженный чертенок подскакивал с пола, разворачиваясь к обидчику и уже собираясь на него накинуться. Но Рэмиэль помешал ему это сделать, хватая на лету за шкирку. Чертенок поджал уши и обнял свой хвост, ожидая наказания, которого не последовало.
- Успокоились, - сказал он им, отпуская чертенка на пол. - И принесите мне новую одежду.
Послушно скучковавшись, черти посеменили обратно в ванную комнату, тихо бубня себе под нос что-то о том, что на их хозяина не напасешься никакой одежды. Когда же они ушли, Рэмиэль повернул голову к девушке и посмотрел в ее взволнованные глаза.
- Анжелика, послушай меня. Я хочу, чтобы ты прислушалась сейчас к себе, очень внимательно, а потом ответила мне на вопрос - это действительно то, чего ты хочешь? И, если в тебе есть хоть толика сомнения, скажи мне об этом, сейчас.
Опустив на мгновение глаза, она ненадолго задумалась. Ее ладошка легла на его лицо и погладила щеку, заставляя его дрожать от этого простого, но такого нежного прикосновения. И она ответила:
- Во мне нет никаких сомнений. Я чувствую тебя душой и сердцем. И я знаю, что нужна тебе так же сильно, как ты нужен мне. Я люблю тебя, Рэмиэль.
Рэмиэль вздрогнул. Он не заслуживал этих слов и этого чувства. Любовь - это то, что ему уже не будет дано когда-то испытать. Но он не вправе был лишать этого чувства Анжелику. Он не мог ей не позволить делать тот выбор, который ей был нужен, и тем более, когда в ее душе он видел только искренность и чистоту. Грех ли это для нее или высшая благодать - решать не ему. Он мог лишь дать ей то, что она просит, потому что сам уже не в состоянии был поступить иначе. И да простят его Небеса и сама Анжелика!
***
"Никаких сигарет и змей, пфф, так я и разбежалась", - думала Палома, прикуривая новую сигарету. - "Будет мне еще указывать какой-то обнаглевший Архангел". Стоял полдень, и у нее выдался перерыв между клиентами, который она собиралась провести так, как ей вздумается, и тем более в последние дни своей жизни.
"Скорее бы уже настал этот день", - пронеслось у нее в голове. Держать в себе всю тяжесть знаний и грехов было сложнее с каждым днем. Это угнетало и лишало ее сна, делая ожидание еще более невыносимым. Ад уже зазывал ее к себе так искусно, так нежно раскрывал свои объятья, что ее не страшили никакие муки. Ад или Рай - для нее не было разницы. Главное - прекратить то существование, которое невозможно было переносить. Палома чувствовала себя переполненным сосудом, который от избытка воды трещал по швам, вот-вот готовый лопнуть и рассыпаться на куски. Глубоко внутри сидело желание кричать и рвать на себе волосы, но делать это попросту было лень. Апатия настолько завладела всеми клеточками ее тела и фибрами души, что Палома проживала свои дни в меланхолии. И только ее работа позволяла ей выплескивать груз и делиться своими знаниями хоть с кем-то, чтобы не так тяжело было их на себе нести, и что позволяло до сих пор оставаться в здравом уме. Потому, Палома была только рада новым клиентам, которые пожаловали в ее темную обитель.