— Зачем ты это делаешь, ла Горда? — спросил я недовольно.
— Я пытаюсь помочь тебе вспомнить, — сказала она. — Нагваль говорил, что тебя надо время от времени толкать, чтобы ты встряхнулся.
Совершенно внезапно ла Горда обняла меня.
— Помоги нам, Нагваль, — попросила она. — Если ты этого не сделаешь, нам лучше умереть.
Я был близок к слезам, но не столько из-за них, сколько потому, что что-то боролось внутри меня. Это было что-то такое, что все время прорывалось наружу с тех пор, как мы посетили этот город. Мольба ла Горды разрывала мне сердце. У меня опять начался приступ чего-то похожего на гипервентиляцию. Я весь покрылся холодным потом. Затем мне стало плохо. С исключительной добротой ла Горда ухаживала за мной.
Верная своей тактике выжидания, ла Горда не хотела обсуждать наше совместное видение в Оахаке. Целыми днями она оставалась замкнутой и решительно незаинтересованной. Она не собиралась обсуждать и то, почему мне стало плохо. Так же поступали и остальные женщины. Дон Хуан обычно подчеркивал необходимость дождаться наиболее подходящего времени для того, чтобы выпустить то, что мы держим. Я понял технику действий ла Горды, но был недоволен ее упорством в ожидании. Это не соответствовало нашим интересам. Я не мог надолго остаться в Мексике, и поэтому потребовал, чтобы мы собрались вместе и поделились тем, кто что знает. Она была непреклонна.
— Мы должны ждать, — сказала она. — Мы должны дать нашим телам шанс добраться до решения. Наша задача — вспомнить не умом, а телом. Все понимают это.
Она испытующе посмотрела на меня. Она, казалось, высматривала намек, который подсказал бы ей, что я точно понял задачу. Я признал, что я в полном недоумении с тех пор, как оказался в стороне. Я был один, в то время как все они поддерживали друг друга.
— Это молчание воинов, — сказала она, смеясь, а затем добавила примирительно: — Это молчание не означает, что мы не можем разговаривать о чем-нибудь другом.
— Может, мы вернемся к нашему обсуждению потери человеческой формы? — спросил я.
В ее взгляде было недовольство. Я многословно пояснил, что должен точно понимать значение всего, в особенности, когда применяются незнакомые подходы.
— Что именно ты хочешь узнать? — спросила она.
— Что угодно, что ты только захочешь мне рассказать.
— Нагваль говорил, что потеря человеческой формы приносит свободу, — сказала она. — Я верю этому, но пока не ощущаю этой свободы.
Последовала минута молчания. Она следила за моей реакцией.
— О какой свободе ты говоришь, ла Горда? — спросил я.
— О свободе вспомнить свое «я», — сказала она. — Нагваль говорил, что потеря человеческой формы подобна спирали. Она дает свободу вспоминать, а это, в свою очередь, делает тебя еще более свободным.
— Почему ты не чувствуешь себя свободной? — поинтересовался я.
Она прищелкнула языком и пожала плечами. Казалось, она была в затруднении, или не желала продолжать наш разговор.
— Я связана с тобой, — сказала она. — До тех пор, пока ты не потеряешь свою человеческую форму, чтобы вспомнить, я не смогу узнать, что эта свобода означает. Но, быть может, ты не сможешь потерять ее до тех пор, пока не вспомнишь. Во всяком случае, нам не следует об этом разговаривать. Почему ты не пойдешь и не поговоришь с Хенарос?
Это прозвучало так, будто мать отправляет своего приставучего ребенка пойти погулять, но я не обиделся. Если бы так сказал кто-нибудь другой, я легко мог бы принять это за враждебность или жалость. Мне нравилось быть с ней, в этим все дело.
Я нашел Паблито, Нестора и Бениньо в доме Хенаро, занятых странной игрой. Паблито болтался в полутора метрах над землей, заключенный во что-то вроде кожаного корсета или сбруи, прикрепленной к его груди и запястьям. Корсет напоминал толстый кожаный жилет.
Посмотрев пристальней, я заметил, что Паблито в действительности стоит на толстых петлях, свисавших с его жилета, подобно стременам. Он был подвешен в центре комнаты на двух веревках, перекинутых через толстую круглую потолочную балку. Каждая веревка была прикреплена к корсету на груди Паблито с помощью металлического кольца. Натягивая веревку, Нестор и Бениньо держали Паблито в воздухе, стоя лицом к лицу. Паблито изо всех сил держался за два толстых шеста, стоявших на полу и удобно входивших в его стиснутые ладони. Нестор стоял слева от Паблито, а Бениньо справа. Игра походила на трехстороннее перетягивание каната, на отчаянную борьбу между тянувшими и подвешенным.