— Как вы дадите ей знать? — спросил я.
— Это дело ла Горды, — ответил Нестор. — Она знает, где находится Соледад.
— Где донья Соледад, ла Горда? — спросил я.
— Откуда, черт возьми, я могу знать это? — бросила ла Горда.
— Но ведь именно ты всегда зовешь ее, — сказал Нестор.
Ла Горда посмотрела на меня. Это был мимолетный взгляд, но он поверг меня в дрожь. Я узнал этот взгляд, но откуда? Все мое тело напряглось. Солнечное сплетение стало твердым, как никогда. Моя диафрагма, казалось, давила вверх сама на себя. Я подумывал о том, не прилечь ли, когда внезапно оказался стоящим.
— Ла Горда не знает, — сказал я. — Только я знаю, где она находится.
Все были потрясены, и я, пожалуй, сильнее всех. Я сделал это заявление без всяких разумных на то оснований. Однако в тот момент, когда я его произносил, у меня была абсолютная уверенность, что я знаю, где она находится. Это было похоже на озарение, промелькнувшее в моем сознании. Я увидел горный район с зазубренными сухими пиками и пустую холодную равнину. Как только я замолчал, следующей осознанной мыслью было, что я, по-видимому, видел этот ландшафт в кино и что нагрузка от пребывания с этими людьми вызвала у меня такой срыв. Я извинился, что ввел их в заблуждение, хотя и ненамеренно, и уселся.
— Ты хочешь сказать, что не знаешь, почему ты это сказал? — спросил меня Нестор. Он осторожно подбирал слова. Естественнее было бы спросить, по крайней мере для меня: «Значит, ты на самом деле не знаешь, где она находится?». Я сказал им, что на меня нашло что-то неизвестное. Я описал им местность, которую увидел, и ту нахлынувшую на меня уверенность, что донья Соледад находится именно там.
— Это происходит с нами довольно часто, — сказал Нестор.
Я повернулся к ла Горде, и она кивнула головой. Я попросил ее объясниться.
— Эти сумасшедшие запутанные вещи все время приходят нам в голову, — сказала ла Горда. — Спроси Лидию, Розу или Хосефину.
С тех пор, как они поселились парами, Лидия, Роза и Хосефина мало говорили со мной. Они ограничивались приветствиями или случайными репликами о пище или погоде.
Лидия избегала моего взгляда. Она пробормотала, что временами ей кажется, будто она помнит еще и другие вещи.
— Иногда я могу действительно ненавидеть тебя, — сказала она мне. — Я думаю, что ты притворяешься глупым, но потом я вспоминаю, что однажды ты даже заболел из-за нас. Это был ты?
— Конечно, это был он, — вмешалась Роза. — Я тоже вспоминаю разное. Я помню даму, которая была добра ко мне. Она учила меня, как держать себя в чистоте, а этот Нагваль подстриг мне волосы в первый раз, пока она меня держала, потому что я была очень напугана. Эта дама любила меня. — Она была очень высокая. Я помню, что мое лицо прижималось к ее груди, когда она обнимала меня. Она была единственным человеком, который действительно заботился обо мне. Я бы с радостью приняла смерть ради нее.
— Кто была эта дама. Роза? — спросила ла Горда, затаив дыхание.
Роза указала на меня подбородком, жестом, полным отвращения и недовольства.
— Он знает, — сказала она.
Все уставились на меня, ожидая ответа.
Я рассердился и заорал на Розу, что не ее дело лезть с заявлениями, которые в действительности являются обвинениями. Я никоим образом не лгал им.
На Розу не подействовала моя вспышка. Она спокойно объяснила, что помнит, как эта дама говорила ей, что я еще вернусь после того, как оправлюсь от своей болезни. Роза поняла это так, что дама заботится и обо мне, лечит меня, и поэтому я должен знать, кто она такая и где она, поскольку я уже явно выздоровел.
— Что за болезнь была у меня, Роза? — спросил я.
— Ты заболел, потому что не смог удерживать свой мир, — сказала она очень убежденно. — Кто-то говорил мне, я думаю, давным-давно, что ты не создан для нас, точно так же, как Элихио говорил ла Горде в сновидениях. Поэтому ты нас и покинул, и Лидия так и не простила тебе этого. Она будет ненавидеть тебя и за границами этого мира.
Лидия запротестовала, сказав, что ее чувства не имеют ничего общего с тем, что говорит Роза. Она просто очень легко выходит из себя и сердится из-за моей глупости.
Я спросил Хосефину, помнит ли она меня тоже.
— Конечно, помню, — сказала она с улыбкой. — Но ты же знаешь, что я сумасшедшая. Мне нельзя верить. На меня нельзя положиться.
Ла Горда настаивала на том, чтобы Хосефина сказала о том, что она помнит. Хосефина была настроена не говорить ничего, и они спорили, пока, наконец, Хосефина не сказала мне: