Вы стыдитесь, мистер Снейп. Стыдитесь того, что – как вы там это про себя называете? - рассопливились у меня на глазах. Вам невыносима мысль, что вы проявили слабость. Вы стремитесь к тому, чтобы стать идеалом, человеком без слабостей, совершенным. Только вы кое-что не учитываете, мистер Снейп.
Чего же?
Попытка стать совершенным, подогнать себя под идеал – это трусость, Северус, позорное бегство от самого себя. Это выдает вас с головой. Вы убегаете, потому что боитесь не защитить себя.
Никогда не мог вынести обвинений в трусости. В глазах темнеет от бешенства, голова кружится, во рту пересыхает.
И что же? – голос меня не слушается и из сарказма срывается едва ли не в жалкий лепет. - Вам не кажется, что это лишь мое дело, кем я хочу быть?
Безусловно. Это ваше дело, сведете ли вы себя в кратчайшие сроки в могилу и проживете ли остаток лет глубоко несчастным.
Вот именно! Может быть, именно этого я и хочу? – вырывается у меня.
Зачем? – Маршан подходит ко мне так близко, что я отступил бы назад, не будь за моей спиной книжного шкафа: - Зачем вам это надо, Северус, – убивать себя?
И что мне ему ответить? Что единственное, что на самом деле держит меня здесь, – это ребенок женщины, которую я убил практически своими руками?
Возможно, у меня есть на это причины?
Маршан неожиданно отступает к камину, берет перчатки, которые до этого положил на столик, и плащ, висящий на спинке кресла.
Ни у одного человека, Северус, - поворачивается он ко мне, - так вот, ни у одного человека не может быть настоящих причин для того, чтобы убивать себя. Если только это не жертва во имя высшей идеи. Если от вашей смерти не зависят жизни других людей, значит, у вас нет оснований убивать себя. И я уверен, что найдутся люди, которых огорчит ваша смерть. Всего доброго, мистер Снейп.
Он достает из кармана коробочку с летучим порохом, берет в руку щепоть и, исчезая в зеленом пламени, громко и четко говорит:
Гостиная дома доктора Маршана в Лондоне.
Я закрываю камин от посетителей, возвращаюсь в кресло, в котором сидел до его прихода, и беру журнал. Сижу, свернул его в трубку, катаю в руках и не могу отделаться от мысли, что это – тоже приглашение.
«И я уверен, что найдутся люди, которых огорчит ваша смерть»… Фелиппе и Альбуса. Если Альбус будет в состоянии что-то воспринять. А Фелиппе – этот, с его характером, будет страдать, но не долго. Уж найдет, кем заменить. С его добротой и искренностью нетрудно ладить с людьми. Что касается других… Ричарда моя смерть освободит. А Поттер – этот, наверное, будет рад до чертиков. Вся школа будет рада до чертиков. Почти вся. И плевать на них. Кто они мне? Что, не найдется человека, который возглавит Слизерин? Люциус подсуетится, и в Министерстве быстро кого-нибудь подыщут, я в этом уверен. В памяти вдруг всплывает лицо Ромулу, это полудетское выражение, которое ему порой придает припухшая нижняя губа. Вот тоже еще, откуда взялся на мою голову? Нет его, сгинул давным-давно.
И уж конечно, в ближайшее время я умирать не собираюсь. У меня слишком много дел, которые надо доделать.
Встаю, призываю выходную мантию, подхожу к камину и, открыв его, свободно перемещаюсь в дом Маршана.
Камин выплевывает меня в комнату размером с две моих гостиных. Кремовые шторы отдернуты, и сквозь узкие арочные окна с решетками льется солнечный свет. Маршан сидит в кресле, одетый в шелковый халат прямо поверх костюма, и, судя по размеру и иллюстрациям книги на его коленях, читает медицинскую энциклопедию. Увидев меня, он откладывает ее на низкий столик, встает, кричит в сторону одной из распахнутых дверей: «Марианна, чаю, у нас гости!» и жестом приглашает меня присесть.
Ответьте мне на один вопрос, - говорю я.
Брови Маршана взлетают:
Только на один?
Зачем это нужно лично вам? Зачем вы лечите меня, приглашаете к себе, убеждаете в чем-то? Ведь не ради Ричарда же или Берилл?
В ответ он смеется и даже как будто падает от смеха обратно в кресло.
Стараюсь не заскрежетать зубами:
Ответьте же!
Маршан продолжает смеяться:
Северус, вы не поверите, но людям свойственно любить других людей и желать помочь, а врачам – особенно. Кроме того, и людям, и врачам свойственно любопытство.
Несколько минут я сижу молча, пытаясь разгадать его игру, но в голубых глазах, кажется, нет ничего, кроме холодного спокойствия и безмятежности.
Хорошо, - говорю я наконец. – У нас с Ричардом осталось много незавершенных дел. Если я буду выполнять все ваши предписания и следовать режиму, насколько это, конечно, возможно в рамках моих обязанностей, вы, под видом медосмотров и лечения, прикроете меня?
Следуете правилу: ищи выгоду во всем? – улыбается Маршан. – Что ж, Северус, я принимаю ваши условия. Договорились.
*«И плоды и цветы разбросаны по земле…», строчка из стихотворения Уильяма Драммонда «O fate! conspir'd to pour your worst on me». «О судьба, ты замыслила обрушить на меня все худшее…» На русский, кажется, никогда не переводилось.
========== Глава 75. Герцог Вильярдо ==========
4 марта 1994 года, пятница
Ромулу спустил ноги с кровати, отдирая прилипшую к спине футболку. В темноте (выключатель лампы, закрепленной в изголовье, опять не сработал) потянулся за графином с водой, и, только опрокинув его на себя, вспомнил, что на этот раз мог воспользоваться магией. Высушив кое-как одеяло – на большее сил уже не хватило, Ромулу доплелся до кухни и засунул голову под холодную струю.
Потом стоял у открытого окна, вдыхал мартовский воздух, пил кофе и курил, представляя, что где-то здесь, на этой же кухне… представляя его. Это был уже тринадцатый сон с того самого дня, и не нужно было быть пророком, чтобы предсказать, что их будет гораздо больше.
Непристойные картинки чудились даже в осадке на дне чашки, он взболтал его, усмехнулся собственной порочности, прикрыл глаза и, ощущая под щекой холодную поверхность рамы, стал привычно прокручивать сон. Северус целует его, терзает губы безо всякой жалости или нежности, с яростью проталкивает язык в его рот, сильные пальцы впиваются в плечи… Вот так. Раньше в ужас приводил Эрнесто, а теперь… теперь и снов было настолько мало, что оставалось только умирать от разочарования и бессилия.
Он пытался, пытался прекратить все это. Пытался быть верным, нежным и заботливым мужем, пытался вернуть в отношения с Ритой былую страсть, но в конце концов пришлось признаться, что ее никогда и не было. А еще в том, что он использует Риту, чтобы забыть кого-то другого. На этом Ромулу сдался. Рита стоила гораздо большего.
Не такого извращенца, как он.
Ромулу с ожесточением стряхнул пепел на карниз. Лондон потихоньку просыпался, и по тротуару шли люди, неторопливо переговариваясь и приветствуя друг друга. А он всю жизнь так хотел быть среди них, затесаться в эту толпу, почувствовать себя частью чего-то большего и простого, и это у него тоже не получилось. Ни маггла, ни друга из него не вышло.
Впрочем, неважно. У него есть работа. Через полтора часа он наденет костюм и пойдет в офис. Работа поможет ему. Она всегда помогает.
Полноценного рабочего дня, однако, не вышло. Около одиннадцати утра, как раз когда Ромулу голову сломал над вопросом, вводить элементы готики в фасад проектируемого здания в Шеффилде или нет, в его кабинет вошла секретарь, хорошенькая, вечно растрепанная Кристина, которая время от времени пыталась строить ему глазки.
Бросив неодобрительный взгляд на разбросанные по кабинету бумаги, она взяла со стола грязную кружку и, прежде чем выйти, сказала:
Там в приемной тебя ждет один раздраженный тип, по роже испанец.
Он не помнил, как смог встать. Оперся на стол руками, чувствуя, что вот-вот упадет в обморок, и постоял так несколько минут, пытаясь унять взбесившееся сердце и убедить себя, что это не может быть Северус. И это к лучшему, так как видеться им в любом случае не стоит.
Но, разумеется, войдя в приемную, он не сдержался и вскрикнул от радости, увидев знакомый носатый профиль на фоне забрызганного дождем окна. И секунду спустя застонал от разочарования – перед ним был не Северус, а дядя, герцог Вильярдо.