Казалось, он ласкает меня везде и сразу, и это действительно было… лаской.
Задыхаясь и ненавидя его, я застонала сквозь зубы от досады и беспомощности, потому что это было хорошо.
Невыносимо, чудовищно, непозволительно хорошо.
Вэйн в самом деле не собирался причинять мне боль, но когда он дотронулся до меня пальцами, дважды с нажимом провёл вверх-вниз там же, где только что касался языком, мир для меня куда-то провалился снова.
Он развёл пальцы, обеспечивая себе лучший доступ, проникая языком в самое моё естество, и мне осталось только отчаянно кусать губы, чтобы не выдать, насколько…
Он остановился. Замер, глядя на меня так, что этот взгляд был не менее ощутим, чем самое требовательное прикосновение.
– Неужели и правда никого?..
Его голос звучал хрипло, сорвано, но изумление в нём было абсолютно неподдельным.
Меня трясло от гаммы чувств, которым я не могла подобрать названия, тело отказывалось подчиняться, словно меня лишили воли управлять им, но я заставила себя опереться на локти, привставая снова.
– Дурак самоуверенный!
Голос предсказуемо дрогнул, но прямо сейчас мне было абсолютно всё равно, что и как можно ему сказать.
Казалось, я сгорала изнутри, а взгляд Вэйна стал глубоким, мутным, очень нехорошим.
К счастью, раздеть меня полностью он не захотел или поленился, но и того, что было, оказалось достаточно, чтобы…
Я не успела закончить эту заполошную мысль, потому что на этот раз он поцеловал меня в самый низ живота – так осторожно и нежно, словно хотел извиниться.
А потом – чуть ниже. И ещё, и ещё.
Когда его язык снова оказался там, где я почувствовала его впервые, даже стыда не осталось. Зажмурившись и тяжело сглотнув от того, как пекло под веками, я сама развела ноги шире и осталась благодарна ему, когда он подхватил меня, не позволив ступне соскользнуть с края кровати.
Теперь он двигался намного медленнее, будто хотел распробовать, а мне начало казаться, что я схожу с ума.
Это могло длиться часами или занять всего несколько минут – этот человек лишил меня не только достоинства, но и ощущения времени, и когда моя рука разжалась сама собой, я едва успела схватиться за простыни снова, чтобы ненароком не коснуться его.
В голове плыл густой чёрный туман, я не помнила и не знала ничего, кроме его прикосновений, но Вэйн остановился снова.
Я резко выдохнула от разочарования, от того, как неожиданно и резко это произошло, а потом он снова заменил язык пальцами, растер настойчиво на грани грубости, и тут же контрастно нежно коснулся губами.
Переставший существовать мир взорвался тысячей разноцветных огней, и воздух закончился вовсе.
Издалека, со стороны я услышала свой отчаянный, удивленный, полный глубокого и сытого удовольствия вскрик, а потом всё стихло.
Плавая всё в том же тёмном и плотном ласковом тумане, я почувствовала медленное, такое же нежное, как эти невозможные поцелуи, поглаживание.
Вэйн не отстранился, ничего не сказал, просто ждал моего возвращения к реальности, прикасаясь ненавязчиво, так, будто продолжал утешать.
Не глядя на него, я первым делом одернула рубашку, а потом села, повернувшись к нему спиной.
Руки тряслись, голова кружилась, а тело звенело, как только что отпущенная струна. Хотелось лечь и завернуться в одеяло, просто остаться наедине со всем этим. В тишине.
Всё так же молча он погладил меня по волосам, или просто поправил в беспорядке лежащие по плечам локоны.
– Я пришлю к тебе нормальную портниху.
Его голос прозвучал тихо и очень напряжённо, как если бы у него был повод опасаться моей реакции.
– Не стоит утруждаться.
Огрызнулась я также глухо, и с отстранённым изумлением поняла, что ни ненависти, ни презрения к нему в моём тоне нет. Скорее злость, но только та, что рождается из растерянности.
Все оказалось совсем не так, как я представляла себе. Ни в одном из смыслов.
Перина промялась, а потом я услышала, что генерал встал.
– В замке бывают гости. Ты должна выглядеть подобающе.
– Ты намерен хвастаться мной как ценным трофеем?
Мне просто хотелось его поддеть, и вместе с тем, почувствовать себя… нормально. Так, будто ничего не произошло, будто он не сотворил со мной немыслимые, невероятные вещи, после которых представлялось невозможным взглянуть ему в лицо еще когда-либо, и одновременно неодолимо тянуло посмотреть. Как будто один из нас мог до неузнаваемости измениться.