Я посмотрел на Ворсовского. Он замер, как статуя. Лицо его прямо на глазах стало меняться. Из синюшного стало просто бледным. Потом тени под глазами пропали, разбитые, сухие губы зажили, щёки стали гладкими.
Беглый арестант открыл рот, хотел кашлянуть. Не кашлянул, поглядел на меня. Вид такой, будто инопланетян увидел.
Надо же, я ему и кашель прогнал. Димка Найдёнов — народный целитель. Обращайтесь.
— Ты… Ты меня вылечил? — тихо сказал Ворсовский.
— Ага, — хотел я пошутить, что он мне теперь миллион тугриков должен. Но не стал. Голова закружилась, меня повело. Пол, печка, беглый арестант — всё повернулось перед глазами. Я хотел ухватиться за что-нибудь. Руки схватили воздух. Я грохнулся на пол, лицом в грязный половичок.
Глава 37
Я держался за прутья клетки. Круглая такая клетка, верхушка как купол, стенки из прутьев. В такие сажают птиц. Клетка большая — высотой до потолка, а сами прутья стальные, в палец толщиной.
Прутья вдруг загудели, засветились, как лазерные мечи в кино. Руки обожгло. Я отскочил от решётки.
— Отсюда нельзя выйти, — сказали у меня за спиной. Я обернулся.
Вижу — на полу клетки сидит здоровенный кот. Чёрный такой, шерсть блестящая, синевой отливает. Аж искрится.
В лапах у кота дверной замок. Такими замками сараи закрывают. Или на перила моста вешают в день свадьбы. Висячий, с замочной скважиной и металлической дужкой сверху.
Кот замок этот крутит в лапах, когти скрежещут по металлу.
Прямо как кот-бегемот у Булгакова, только у того в лапах был примус.
— Ты кто? — спрашиваю. Вопрос глупый, просто я обалдел слегка.
— Сами не видишь? — кот фыркнул. Скребанул когтями по замку, аж искры полетели.
— Ты кот.
— Ага. А ты просто человек.
Кот глянул на меня, зрачки сверкнули синим. Талисман! Мой котик Талисман. Какой здоровый стал, с меня ростом.
— Узнал наконец, — пробурчал кот.
И тут же исчез. Расплылся чёрным облаком. Не успел я удивиться, на месте кота возник человек. Да это тот самый стряпчий! Мы у него в квартире прятались, когда за нами гонялась полиция во главе с местным мафиози — Рыбаком. Талисман в тело стряпчего и вселился тогда. Понятно… В кого он вселялся, тех я и вижу.
— Что смотришь? — спросил стряпчий. — Не знаю я, как мне выглядеть. У меня нет тела. Я не успел родиться.
Вот блин, правда. Иллариэль, его мать, погибла при магическом обряде. В лесу, на поляне, внутри магического круга. Её сын не успел родиться и вселился в первое попавшееся тело. В тельце маленького котика.
Кто-то мне ещё говорил, что так нельзя. Что это опасно…
Стряпчий достал откуда-то из-за спины корзинку. Вытащил из корзинки большого синего, с красной грудкой, попугая.
Попугай затрещал крыльями, щёлкнул клювом. Микки! Мой верный малец-гоблин. И он здесь.
Стряпчий схватил попугая за крылья, сунул обратно в корзину.
— Видишь? — говорит. — Мы все здесь заперты. Вместе с тобой.
— Это вы заперты, а я нет, — отвечаю. — Я свободен. Хожу куда вздумается.
Стряпчий засмеялся. В корзинке жалобно запищал попугай.
— У тебя есть ноги, но ты ходишь по кругу, брат. Пока цела печать, ты узник. Запертый внутри себя.
Я вцепился в прутья клетки. Нет. Это сон. Я сплю и вижу сон. Нет никакой клетки. Меня никто не запирал. Нигде.
Прутья вдруг раскалились добела. Ладони зашипели, как шашлык на углях. Запахло жареным.
Я заорал, стал отрывать руки от прутьев. Не получается… ладони прижарились, отрываются с мясом.
В клетку, между прутьями, вдруг пробежала мелкая собачонка. Есть такие — маленькие, почти лысые, с хвостом в виде прутика. На тонких дрожащих ножках.
Собака вбежала в клетку, поднялась на задние лапы и затявкала. Потом выбежала обратно, посмотрела на меня. Снова затявкала. Как будто зовёт за собой.
Странная собака, вся зелёная. Как будто её в краску окунули.
За спиной всё громче смеялся стряпчий.
Я сжал пальцы на раскалённых прутьях, ухватился покрепче и раздвинул их в стороны. Руки загорелись огнём. Больно! Я совсем чуточку сделал выход пошире — на большее у меня сил не хватило. Сунулся между прутьями, упёрся изо всех сил и выскочил из клетки. На решётке остались лоскуты горелой кожи с ладоней.
— А-а-а! — я дёрнулся и открыл глаза.
Что-то шкворчит и булькает. Пахнет жареным.
Лежу на лавке, накрытый лоскутным одеялом. Под головой смятая подушка. В трёх шагах от меня старик — смотритель кладбища — жарит яичницу.