— Вот бы так вечно! — восхитился он. — Вечно бы тормозить «Волги» и приказывать им везти себя домой! Это и есть рай!
Машина тем временем бодро неслась по городу. Проносились мимо увитые гнилым плющом дома и прохожие, невообразимо жирные, медлительные люди, что глядели на свои животы. Худые, облезлые дворняги метались вдоль тротуара. Из подворотен за ними наблюдали откормленные мокрые коты, свирепо скалящие пасти. Вот голубь пролетел, держа в клюве крысу. Высоко в небе парили комары. Надвигалась вечность.
— Сумрачно мне! — басом заявил вдруг шофер, не отрывая взгляда от дороги.
Егор Васильевич вздрогнул, словно его ударили обухом, и повернулся к водителю.
«Какой удивительный человек!» — невольно восхитился он. Удивительным показалось ему выражение глаз пожилого водителя — коварное, в чем–то неуловимо жестокое и в то же время прозрачно–пустое, наполненное водами лет.
«Как бы заговорить с ним?» Сама по себе мысль о том, чтобы завести разговор с незнакомцем, казалась абсурдной. Вот уже сколько лет, как Егор Васильевич говорил только с женой. Немногочисленные друзья его с годами рассосались, семьями поглощенные, на работе же он привык обходиться короткими рублеными фразами: «Хлеб есть! Даешь муку! Печь номер пять!» В общественных местах, в основном, выражал свои пожелания мычанием. Общество вообще не располагало к вербальности. Обезличивание во имя благоденствия. Ментальная стерилизация во благо физиологического процветания.
— Обезличивание! — пискнул Егор Васильевич, сам удивляясь своей невиданной смелости.
— Совершенно верно! — буркнул шофер, ловко маневрируя посередине пустой совершенно дороги. — Стерилизация!
— То–то и оно, — согласился Егор Васильевич.
Помолчали.
— Я вот о чем думаю, — сказал шофер. — Ведь истинной целью существования любой цивилизации является не что иное, как выращивание кладбищенских садов. К сожалению, социальная сублимация не позволяет индивидууму открыто признаться себе, что суть его, как ментальная, эзотерическая, так и сугубо материальная, заключается лишь в том, чтобы удобрить своим гниющим мясом землю. Неплохо было бы землю эту отдавать под хвойные леса. Планета задыхается, воздуха скоро на всех не хватит, а человек все грезит Золотым веком. Какая–то затянувшаяся пубертатность.
— Или под клубнику! — поддакнул Егор Васильевич. Шофер свирепо зыркнул на него белым глазом, и Егор Васильевич устыдился.
— Можно и под клубнику, — заявил шофер некоторое время спустя. Оно ведь без разницы — клубника тоже полезный куст.
Шофер зверски, с визгом, затормозил на перекрестке. Голова Егора Васильевича мотнулась вперед, и он чуть было не ударился лбом.
— Взять, к примеру, меня, — миролюбиво продолжил шофер, делая пассы руками, — всю жизнь за баранкой. Я в этой «Волге», чтоб ее, и сплю порой. Домой прийти не могу — жена гонит. Иди, говорит, обратно, в свой вонючий гараж, спи с собаками. А давеча совсем обнаглела. Прихожу домой, а она, в чем мать родила, на кухне… — он понизил голос, — на четвереньках… И сзади… пристроился… Я ей было… А он мне, здоровый, скажу вам, бугай… Иди говорит, дед, на хер, не зли меня…
Шофер воинственно плюнул на лобовое стекло.
— А что я? Что я? Растение, одним словом. Но без понимания. В растении хоть правда есть, а в человеке — лицемерие.
Слушая исповедь мудрого шофера, Егор Васильевич обнаружил в себе растущее сопротивление. Словно проволокой обмотали его душу и подключили к ней ток. Гудело все внутри живота, булькало в голове.
«Что–то должно произойти», — мелькнула в голове шальная мысль.
— Позвольте… — обратился он к шоферу. — Еще пять минут назад… я бы, пожалуй, и согласился… но, жизнь порой преподносит нам… немыслимые, я бы даже сказал, удивительные… несоответствия… приятного даже толка…
Шофер дико вильнул к бордюру, на полном ходу еще, с третьей передачи ударил по тормозам, отчего машину развернуло поперек дороги, и вперился в Егора Васильевича ненавидящим взглядом.
— Ты, блядь, послушай меня, послушай, — зашептал он, сопровождая каждое свое слово звериным придыханием. — Я тебе расскажу за жизнь и вообще за всю эту хуйню. Я когда в третьем классе был, мы во дворе играли, в мушкетеров. Так мне, блядь, как раз выпало играть за гвардейцев, а это то же самое, что за фашистов, понимаешь? Это полная хуйня, и тебя все чморят. И вот, стою я посреди двора, одетый в эти ебаные картонные коробки из–под телевизоров, на которых мы рисовали кресты, и типа это были доспехи, и жду когда же на нашу халабуду начнется атака. Я малый был совсем, меня все время ставили в караул. А сами, суки, в этой халабуде порнуху смотрели. Такие, знаешь, черно–белые карты порнушные. Помню еще, солнышко припекает, небо голубое, ни облачка. Засмотрелся я, блядь, на это небо, и так, знаешь, спокойно мне было, хорошо. А надо мной, на третьем этаже, соседка, старуха уже совсем, белье вешает… И вот, понимаешь, блядь, на моих глазах бабка эта перегнулась слишком сильно через перила и хлоп, прямо под ноги мне. На живот.