– Так его просто вынесло на Отмель?
Джозеф втягивает пенную шапку и кивает.
– Но куда именно?
– На Валуны?
В ушах у него взвывает рев другой бури, свирепствовавшей много лет назад, и Джозеф на мгновение прикрывает глаза.
– Странное дело, что именно ты…
– Будет вам, ну, на его месте мог оказаться любой.
– Да, но оказался там не кто-нибудь…
– Я слышал, парнишка поправится. Ты с ним уже виделся, Джозеф?
Джозеф выдает лишь часть истории, которую все жаждут услышать.
– Я ходил к настоятелю. Мальчик спал. Дженни говорит, он выживет.
Тут раздается тихий голос:
– Берегись, приятель.
И Джозеф придерживает рукой кружку эля, а Скотт, отодвинув табуретку и толкнув его плечом, направляется к барной стойке. Отчасти именно поэтому Джозеф обходит кабак стороной.
Он попивает свой эль, ведет себя как можно неприметнее, и вскоре разговор меняет направление, перекидывается на причиненный ущерб, крыши, которые предстоит починить, и то, как странно буря разметала на пляже песок, оголив древний ландшафт – проступившие из-под него валуны окаменелого леса, нарушившие привычный облик береговой линии.
Когда со скрипом снова отворяется дверь и Джозеф отправляется домой, прошлое как будто уже и к нему подкралось вплотную.
– Странно это все, не находите? – Вопрос звучит неоднозначно, будто можно отнести его что к прошлому парнишке, что к нынешнему.
– После того случая он так и не оправился.
– Джозеф – человек порядочный; немногословный, конечно, ну и что с того? Надежный рыболов.
– С тебя станется – ты ведь с ним работаешь.
– Да, и я этим горжусь. – Мужчина кивает, будто на этом тема закрыта.
Но этого, конечно, ждать не приходится. Только не в присутствии Скотта.
Уж он-то молчать не собирается.
– Тогда объясни мне вот что: откуда он знал, где искать? В смысле, ботиночек парнишки?
Агнес со вздохом опирается о прилавок обеими руками.
– Серьезно? Можем мы о чем-нибудь другом сегодня поговорить?
Повисает хмурая тишина. Попытки завести непринужденную беседу проходят впустую. Скотт подходит к стойке, нарочито громко ставит на прилавок пинту пива и стирает с губ пену.
– Ну так дело в том, что нам до сих пор ничего неизвестно. Вот ведь какая штука, а? Что сейчас, что тогда. Всякий знает, что Джозеф испытывал к Дороти, а ревность подстрекает мужчин к безрассудствам. Может, рыбак он и дельный, но у некоторых все еще остались неотвеченные вопросы.
Кругом раздается одобрительное ворчание, хотя недовольство вспыхивает с двойной силой, стоит Агнес потянуться к колокольчику.
– Пора закругляться, – заявляет она, несмотря на ранний час.
Все как один накидывают куртки и поплотней натягивают шапки, поскольку морось и впрямь сменяется снегом, и снежинки ярко сверкают на фоне черного неба, пока мужчины один за другим скрываются в вечерней пурге.
Оставшись, наконец, в одиночестве, Агнес оседает, упершись руками в стойку. Только не снова, после стольких лет. Может, кому-то и хочется выяснить, что же тогда произошло, но разве она не хлебнула горя сполна?
И мучительней всего была именно горькая правда.
Тогда
Встретив Дороти на станции, настоятель подхватывает ее чемодан и несет пару километров до Скерри, вниз по пологому склону, а вдали под солнцем россыпью искр сияет море. В воздухе витает аромат утесника. Когда дорога сворачивает вправо и под горку, впереди проступают очертания деревни. Вот она и приехала в свой первый дом вдали от дома. В голове всплывают образы с безлюдных похорон матери в Эдинбурге, вспоминается исполнительность плакальщиц, промозглая церковь – но с той, прошлой, жизнью покончено.
Дороти делает глубокий вдох. Миновав пасторский дом и целый ряд домов призрения, а следом и саму церковь, построенную чуть поодаль от дороги, они подходят к расположенной по соседству школе, где настоятель выступает одновременно директором и преподавателем. Но сперва настоятель хочет показать Дороти домик, который полагается ей в связи с назначением, – точь-в-точь как она себе воображала: все чисто и опрятно, стены заново покрашены, имеется даже самая необходимая кухонная утварь. Дороти в восторге, но слишком вымоталась после долгой дороги, и от усталости все тело так и ломит. После затянувшихся вежливых прощаний и настойчивых уговоров отужинать в пасторском доме с настоятелем и его новоиспеченной женой, Дженни, настоятель уходит, и Дороти, усевшись за небольшим кухонным столиком, облегченно выдыхает.