- Три дня назад были одинаковыми, - она одернула задравшийся подол. – Мне пора идти. Не хочу отрывать тебя от дел. Прощай, Родион.
Серафима сняла с пальца кольцо и протянула ему. Родион ухмыльнулся.
- Продай, если не нужно, - ответил он и ушел.
Сима вздрогнула, как от пощечины. Никогда еще за свою жизнь она не чувствовала большего унижения, чем сейчас.
Она бежала до дома, не видя ничего впереди себя. Кто-то попытался предложить ей помощь, наверняка решив, что Сима попала в беду, одна госпожа начала ругаться, когда та чуть не сбила ее с ног, но Серафима не потрудилась даже извиниться.
Скорее добраться туда, где безопасно и можно дать волю слезам – вот ее единственная цель. Сима толкнула дверь подъезда и побежала наверх, перепрыгивая через ступеньки. Долго не могла попасть ключом в замочную скважину – руки не слушались.
Только рухнув на кровать, она смогла отдышаться. Думать не хотелось, да и зачем, раз все уже решено?
- Как же так, мама? – она всхлипнула, увидев портрет на столе.
Лукерья ей улыбалась. Вот бы сейчас спросить у нее совета… Наверняка мама смогла бы утешить и успокоить, согреть своим теплом, крепко обняв. Но все, что от нее осталось – одна фотография, груда неразобранных вещей и воспоминания.
Серафима заставила себя подняться и пошла на маленькую кухоньку. Открыла шкаф, достала гречневую крупу и поставила маленькую кастрюльку на плиту.
- Он был меня не достоин, так бы ты сказала? – она обратилась к матери, надеясь, что та ее слышит. И пусть этот разговор был не больше, чем иллюзией, но он был ей необходим. – Ничего не происходит просто так. Я помню, как ты часто повторяла эти слова, когда у меня что-нибудь не получалось. И ты думаешь, что Родион меня бросил не случайно? Наверняка для того, чтобы я встретила другого человека и обрела с ним свое счастье. Но я не хочу никого другого…
Серафима всыпала крупу в кипящую воду и бросила щепотку соли.
- Знаешь, чего я хочу, мама? Другой жизни. Нет, ты не думай, что я неблагодарная и ищу виноватых. Ты делала для меня так много, что и представить страшно. Рядом с тобой я была спокойна и счастлива. А теперь? Игнат с трудом меня терпит в своей лавке, жалось мешает ему меня выставить за дверь. Жених променял на другую. Даже есть нечего…
Сима вздохнула и села на стул. За окном кричала детвора, машины с ревом проносились по дороге, гневно сигналя невоспитанным пешеходам, парочки беззаботно прогуливались, держась за руки…
О чем они думают? Серафима повернулась в окну и облокотилась на подоконник. К локтю прилипла облупившаяся краска и больно впилась в кожу. Что заботит этих людей? Может, власть – как госпожу Беккер и госпожу Цветкову? Или увеличение продаж, как несчастного Игната? А может они вспомнили, что давно не были на могиле родственника и почувствовали укол совести?
А о чем думала она, Серафима?
Каша зашипела, предупреждая, что вода давно выкипела, и она сорвалась с места, чтобы спасти свой ужин. Домашние хлопоты всегда помогали ей отвлечься, так почему бы этим не воспользоваться?
Серафима решила подкрепиться и приступить к делу, которое так давно откладывала – разобрать мамины вещи. В их скромной квартирке и так было не протолкнуться, к тому же кое-что она планировала продать и заплатить хозяйке за аренду.
Она мысленно поблагодарила бабушку Агату за терпение и сунула в рот ложку огненной разваренной крупы. Когда Лукерья приехала в столицу с маленькой дочкой на руках, Агата Ивановна была первой, с кем им довелось познакомиться. Она как раз подыскивала квартирантов – пустовала квартирка после смерти сестры. В нее они и заселились. Агата успела постареть, Серафима – вырасти, а Лукерья - уйти в иной мир.
Сима вымыла тарелку, погасила на кухне свет, стараясь экономить электричество, за которое у нее тоже имелся долг, и пошла в единственную комнату.
Вещи матери она перетащила в угол, и теперь ей предстояла большая работа. Пробежала шальная мысль о Родионе, но она погнала ее прочь, боясь снова расплакаться. Для это хватит и предстоящей ночи.
Первый узел был набит одеждой, и Серафима, разворачивая каждый наряд, вспоминала родную мамочку в нем: в этом платье она ходила на работу в швейный цех, а это берегла для особых случаев. Почти как новое – мало было у Лукерьи поводов для счастья, и так рано умерла.