- Вы можете и дальше продолжать испытывать мое терпение, честное слово, даже самому интересно, насколько его хватит, но не думаю, что в этом случае Ваше шаткое положение станет более надёжным.
Закрыла глаза, уговаривая себя, собраться с мыслями, и, немного успокоившись, ответила уже по существу:
- Мне выдвинули обвинение, сделавшее меня опасной государственной преступницей. Думаю, Вы и так все это прекрасно знаете. Бессмысленно говорить, что я этого не совершала и меня подставили самым циничным образом. А сбежала потому, что просто хочу жить.
- Даже так, - зелёные глаза ещё раз внимательно изучили мое нерадостное лицо, - Вы уверены, что причина поиска в этом?
Сомневается в моих словах? Что, не похожа я на местного Чекатило и Джека Потрошителя?
Попыталась найти другие варианты, вроде больше ни в каком криминале замешана не была, хотя, если предположить, что о моем скрываемом даре стало известно... Пришедшая на ум догадка откровенно пугала ничуть не меньше настоящей причины, стоило только вспомнить озвученные Знающим перспективы. Конечно же, не стала называть ее вслух, снова, как можно равнодушнее, пожав плечами.
А дальше лорд принялся задавать различные вопросы, отвечая на которые, сама не заметила, как обрисовала суть произошедшего, аккуратно замалчивая такие детали, как земное происхождение да подробности побега, чтобы не подставить ненароком помогавших мне. И, само собой, не было ни слова произнесено о том, кого вспоминать себе запретила, мысли о ком причиняли невыносимую боль.
После такой своеобразной исповеди стало откровенно все равно, что будет дальше. Тот груз, что копился в душе эти несколько недель, наконец, свалился с нее, только облегчение не последовало, словно его тяжесть погребла меня под собой.
Я безразлично наблюдала за капитаном, ожидая своей дальнейшей участи и не особо вникая в смысл его поступков. Страж встал, накинул на плечи свой форменный плащ и, захватив перчатки, покоящиеся на краю стола, направился к выходу.
- Возможно, Вам будет спокойнее, зная, что уникальный дар моего рода позволяет видеть скрытое под любым мороком. Ваша иллюзия наложена мастерски, точно сами боги приложили к ней руку. Сумрака, леди! – остановившись у двери, бросил через плечо и вышел.
А я осталась сидеть, вслушиваясь в шаги за порогом нашей уютной мастерской. Но по мою душу не явились, ни через час, ни позже, когда стемнело.
Не помню, как добралась до дома в тот вечер, как прошла ночь, следующий день, неделя. Когда же апатия немного расслабила свои хваткие лапки, с удивлением заметила отсутствие на улицах города черных мундиров, от слова совсем. Не знаю, было ли это связано с нашим разговором или имелось другое объяснение, но впервые за долгое время я смогла немного выдохнуть.
Причины, по которым сиятельный лорд Лестер Верон тогда сохранил мое инкогнито, так и остались для меня загадкой.
- Не спи на ходу! – веселый голосок Теи вытянул из омута воспоминаний.
Улыбнулась, заканчивая затянувшуюся сервировку и, чтобы скрасить время ожидания, вернулась на кухню, где оставила купленную сегодня прессу. Склонившись удобно над буфетом, подперла ручкой щеку и, игриво покачивая ногой, принялась привычно пролистывать политические статьи, пробежала глазами светские хроники, а все ради того, чтобы среди тысяч безликих слов, если повезет, выхватить пару знакомых имен, прикоснуться хотя бы мысленно к чужой жизни.
Что скрывать, я скучала по прошедшим месяцам, но не по роскоши, развлечениям и достатку, а по тем, кто был тогда со мной рядом. Безумно хотелось хоть одним глазком увидеть, как вырос маленький Клер, дети же так быстро растут и меняются в его возрасте, выпить горячий кофе, дымящийся в кружечке изысканного Ассаленорского фарфора, любуясь очередными шедеврами лучшей модистки Империи, обменяться парой теплых улыбок с Дорианом, как было до того Цирратова дня. Знающий, Эрвис, Белла, да даже лорд Теодор Кьорт и его, подобная нежной птичке, супруга были тем якорем, что, грузно волочась по дну моей души, намертво цеплялся рогами за прошлое, не давая окончательно с ним проститься.
Отбросив газетку в сторону, заметила то, что скрывалось под ней. Тихая грусть была отложена до момента ночного одиночества, когда можно со всей самоотверженностью отдаться дневным переживаниям, утопая в океане страхов, сомнений и сожалений, на смену ей уже спешило легкое озорство.