В один из таких дней, когда королева собирала своих придворных дам и отправлялась на долгую прогулку в великолепном саду, где цвели ее любимые, завезенные со всех сторон света, цветы, Маара встретила еще одну любимицу ее величества. Подвижную, живую и смешливую южанку Нилак, такую же нежную и утонченную, как и ее имя. Она была скорее мила, чем красива, но приковывала взгляды своей очаровательной, не пропадающей ни на мгновение улыбкой и острыми, язвительными шутками. Живая, дерзкая и чувственная, она завораживала окружающих, пленяя мужчин. Маара любовалась кремовыми, нежными цветами камелий, когда громкие голоса привлекли ее внимание. Не много в отдалении Нилак о чем-то спорила с высоким, гибким мужчиной в расшитом серебром длинном парадном кафтане. Когда он слегка обернулся в ее сторону, сердце Маары пропустило удар. Казалось бы, он был просто привлекательным, внушающим уважение, полным достоинства мужчиной, но в ее память он врезался острым клинком, отпечатавшись ярким обликом. Она, не моргая, смотрела на него, не в силах отвести взгляд от его лица, слишком бледного для южан. Длинные волосы, собранные в низкий хвост, выгорели под жарким солнцем, приобретя оттенок спелой пшеницы, а голубые, яркие глаза задорно сверкали на приятном, обаятельном лице. Его губы улыбались смеющейся Нилак, которая за минуту до этого что-то сердито говорила ему, а глаза светились неподдельным восхищением и любовью.
— Нилак так давно мучает Бьорна, что я не удивлюсь, если в скором времени он устанет ждать ответа от этой смешливой красавицы и попросту украдет ее из дворца.
Маара не заметила, как королева подошла к ней, остановившись рядом и тоже разглядывая странную пару. Вот только ее взгляд был скорее смешливым. — И я сделаю вид, что не заметила этого. Возможно, это единственный способ укротить эту дерзкую девчонку, все никак не желающую вырастать.
Слова женщины горькой отравой пролились в душу Маары, заморозив ее изнутри опаляющим холодом. Она сама недоумевала, что с ней происходит. И почему ей стало так больно дышать… Сославшись на плохое самочувствие, она поспешно попрощалась с королевой и торопливо сбежала домой, где заперлась в своих покоях, боясь покинуть успокаивающие тревогу стены. Там, лихорадочно метясь из угла в угол большой и просторной комнаты, она пыталась успокоиться и избавиться от наваждения, поглотившего ее разум и душу. Боги, что же творилось внутри нее, почему она чувствовала дикую боль и пьянящую радость лишь при одном воспоминании об этом мужчине? От чего так лихорадочно колотилось сердце, едва взгляд ярких глаз вставал в ее памяти? Ведь этот огонь, пылающий глубоко в его сердце, горел не для нее, так почему же ее душа отказывалась признать истину и смириться с ней?
Болезнь, внезапно поразившая ее душу, не желала отступать, разрастаясь и укрепляясь в ее измученном, изнуренном страданием и угрызениями совести теле. А судьба-злодейка, словно в злую насмешку, подливала масло в пылающее пламя, день за днем подбрасывая ей жестокие испытания, сталкивая их во дворце лицом к лицу. В такие минуты, казавшиеся Мааре длинными, томительными и страшными часами, Бьорн вежливо и почтительно приветствовал ее и Орнта, обменивался парой вежливых, ничего не значащих фраз, и покидал их. А Маара, едва дышащая, поспешно покидала мужа, чтобы немного прийти в себя, унять сумасшедшее биение сердца, свести лихорадочный румянец с щек и унять нездоровый блеск глаз. Ее душа оказалась отравлена, ведь чувства к этому, даже не подозревающему о них, мужчине были настоящим и смертельно опасным ядом. Он с каждым днем проникал все глубже: парализуя волю, отнимая силу духа, сжигая стыд и совесть, заглушая голос рассудка, оставляя только безумное и опасное в своем безрассудстве увлечение, которое у нее не было сил унять. Маара отдалилась от мужа, боясь смотреть ему в глаза. Стоило ему ласково обнять ее, прижав к себе, как перед ее мысленным взором тут же вставал образ мужчины, укравшего ее сердце. И это был не бледный призрак, не тень, не туманное воспоминание, а яркий, опаляющий сердце и душу мираж, плотным туманом окутывающий ее воспаленное сознание. На месте мужа перед ней в такие минуты возникал из ниоткуда Бьорн, заставляя ее в панике бежать прочь, не давая никаких разъяснений взволнованному ее поведением Орнту. Да и что могла она ему сказать? Как объяснить, что в сердце своем она уже предала и его, и их любовь? Как могла умереть любовь, которая так ярко горела в ее сердце и душе священным, живым и трепетным огнем страсти, нежности, чувственной радости, пленительного счастья и обжигающего наслаждения? И была ли она, или сама Маара так спешила жить, что приняла чистую и светлую симпатию за возвышенное и огромной силы чувство, которое так стремилась найти на своем жизненном пути? Нет, нет, нет… Отчаяние захлестывало ее огромными волнами темной и горькой от соли воды, грозя погрести под тяжестью боли, обрушившейся на нее в одночасье. Она любила, на самом деле любила своего мужа, и продолжала любить, это чувство никуда не делось, не исчезло, не растаяло как легкий туман поутру, не обернулось прахом. Просто новое, обжигающее и отнимающее рассудок, безумие поселилось в ней, захватив в плен и разум, и сердце, и душу, мешая дышать и жить свободно, стягивая железными оковами бессилия. Маара не знала, как бороться с внезапно затопившей ее лавиной чувств, она беспомощно барахталась в мутных водах, медленно, но верно уходя ко дну отчаяния, не в силах вырваться из ядовитых объятий убивающего ее чувства на светлую поверхность. Так погибают даже лучшие и сильнейшие пловцы, заплывшие во взбунтовавшуюся бездну и сгинувшие в пучине, в одно мгновение просто перестав появляться над беснующимися волнами.