Людей, вроде, не видно. Но пустота эта — какая-то зловещая. Может, там засады сидят?
Ну его на фиг… Ночью надо лезть. Надо назад — в лес.
Он полежал немного, сердцебиение предательски громыхало. Или уж лезть? Елки-палки…
Тут он ослышался. Заставил сердце замолчать — нет, не ослышался.
Кто-то неподалеку пел тоненько, вполголоса:
— …и тот, кто с песней по жизни шагает, тот никогда и нигде не пропадет…
Приглушенная песня слышалась из-за изгороди. Вот те раз…
Он снова осторожно приподнял голову. Девчонка лет пятнадцати-шестнадцати в черной юбке и широкой, явно мужской, рубахе развешивала на веревки, растянутые меж перекладин, белье. Рядом стоял таз с горой этого самого белья.
Только что, видно, подошла.
Волосы у нее были выгоревшие, и сама она была вся, как будто подсохшая на солнце, худая и нескладная.
Наша, заключил Бережной, угнали на работу.
— Эй! — громко шепнул Макар. — Привет, я свой!
Девушка резко смолкла, вздрогнула, выронила из руки тряпку, но тут же поймала ее другой рукой. Медленно повернулась и напряженно смотрела.
— Не бойся, я свой — разведчик!
Но соотечественницу это не обрадовало, она еще больше напряглась.
— Как тебя зовут? — спросил разведчик.
Помедлив, она сказала:
— Клава.
— Ну вот, умница. В доме кто живет?
— Герр и фрау. И их дочь Линда… Еще сын на время приехал.
— А военная форма в доме есть?
— Есть.
Макар оживился, особенно после того, как уточнил, что форма офицерская.
— А ты можешь мне ее, ну… принести. Незаметно.
Клава тяжело смотрела на него.
— А со мной что будет?
Бережной спохватился:
— Заметят, да?
— Молодой хозяин убьет. Он злой на русских. Его ранили, после госпиталя отпустили домой, а скоро опять на фронт, — она сузила глаза. — Надеюсь, теперь его там прикончат.
Макар тоже сузил глаза.
— Бьет?
Она усмехнулась.
— Насилует?
Девушка отвернулась и снова стала развешивать белье.
— Ты бы спросил лучше, кто меня за эти два года не бил и не насиловал.
Макар закусил губу.
— Скажи, разведчик, когда вы нас освободите? Надоело все…
— Скоро, Клава! Очень скоро!
Она снова застыла с тряпкой в руке.
— Когда?
— На днях. Если у меня все получится. А нет — то в следующем мае точно все кончится. Победа наша будет — полная и безоговорочная! Так что держись, сестренка. Но вообще-то, я планирую на днях…
Клава, не мигая, переваривала услышанное. А Макар спросил:
— Скажи, где сейчас этот твой герой, злой на русских?
— Пошел к своей фролин, через три квартала. Там у него любовь.
— А когда вернется?
— Когда как. Ближе к ночи.
Ответив еще на несколько вопросов, взяв пустой таз, она сказала:
— Мне пора. И ты уходи. Фрау заметит — донесет. Старайся разведчик, спаси нас.
Девушка повернулась и ушла к сараю.
Ну что, шансы появились. Это хорошо, что огородами ему ходить ближе… Надо подумать, как к нему подступиться. Проще всего, пожалуй, взять человека на имена — его и родственников. Как там Клава их назвала?..
Чем дальше темнело, тем больше это было на руку Макару.
Вот, наконец, в сгущающемся сумраке он увидел приближающегося по тропинке вдоль дороги человека. В форме, молодой. Наверно он. Лишь бы с дороги из машины кто-нибудь случайно не увидел.
Всё. Бог не выдаст, свинья не съест.
Макар вышел на тропинку и пошел навстречу с сияющим лицом, сильно подволакивая негнущуюся ногу.
— О-о, неужели это Герман! Заставляешь долго себя ждать, дружище! Герр Фридрих еще днем сказал мне, что ты ушел к своей фройляйн! Наслаждаешься мирной жизнью? Эх, вояка! Как я рад тебя видеть!
По мере сближения офицер начал выказывать первые признаки недоумения. Всматриваясь, он не признавал в Макаре знакомого. Оставалось несколько метров.
— А я вот отвоевался, — не умолкал Макар. — Хорошо еще так, а ведь мог бы и там остаться… Хорошо адресок твой сохранил.
Они совсем сблизились, немец остановился.
— Я вас не помню, — было видно, что он растерян и, вроде, хочет в ответ на такие изъявления чувств, обрадоваться встрече, но здравомыслие явно вычеркивает непонятно одетого незнакомца из списка друзей-товарищей.
Тут мешкать нельзя.