– Почему ты не наказала Ведана за князя?! – сразу кинула Дарья, отсекая ненужные разговоры. – Ведь он же бросил его, сбежал, это же видно как Божий день.
Насмешка сползла с губ старухи, морщины словно провалились глубже, делая лицо совсем дряхлым. Евпраксия попыталась подняться, опираясь на посох:
– Ну чего столбом встала, помоги, – рявкнула она на падчерицу.
Дарена послушно подставила локоть, позволяя уцепиться костлявым пальцам.
– Ты ведь все знаешь про него и Евфимию, так? – не поддалась жалости Дарена, пытаясь вытащить правду.
– Плохо, что ты знаешь, – нахмурилась старуха.
– Да уж не сильно и таятся.
– Я поговорю с ней, – устало проворчала Евпраксия, отталкиваясь от падчерицы и делая самостоятельный шаг. – Ведан не мог бросить Ростислава, его на ловах вообще не было. Сама понимаешь, где он был. Невестка рыдала вот здесь, в ножки кидалась, чтоб не трогали полюбовника, и все мне выдала. И я обещала молчать. И ты будешь молчать, поняла?! – грозно сверкнула Евпраксия очами.
– Но почему? Она ж прелюбодейка! Нешто можно вот так все оставить?!
Что вообще происходит, куда мир катится? И Божьего гнева не боятся.
– Все дети Евфимии на нее похожи, от Ростислава там почти ничего нет.
– Не правда, Павлуша на него похож.
– Похож, но не так, как ты на отца, что никто и не усомнится, что наша порода. Не хочу, чтоб всех моих унуков байстрюками считали. Ярослав должен сидеть князем, Михалко законным княжичем, а их мать – честной вдовицей.
– Да ежели я ведаю, так думаешь об том другие не знают?! – возмутилась Дарья, не понимая мачеху.
– Догадываются и знают – то разное, – отмахнулась Евпраксия.
– Но ведь тот Ведан – упырь, он ко мне приставал! – не выдержала и выдала тайное Дарья.
– Так попроси ушкуйника своего, он ему шею мизинцем свернет, – усмехнулась Евпраксия.
– Он не мой, – насупилась Дарья. – Но ты даже ее не осуждаешь! – вылетел из груди крик.
– Молода ты еще, – кутаясь в шубу, скрипуче проговорила Евпраксия. – Думаешь, легко при муже, который тебя не любит да едва терпит, жить? Думаешь, она не понимала умишком своим скудным ничего? А то и понимать не нужно, и так почуешь.
– Но и Ведан ее не любит.
– Речи, которые слышать хочется, в уши бормочет, и того довольно.
– Я не дам ему Михалке дядькой быть! – с угрозой в голосе произнесла Дарья как можно тверже.
– Я ей об том уж наказала. Чуть от власти свалившейся не одурела, нос начала драть, но все ж со мной пришлось согласиться, сказывала, что найдет другого.
Повисла тишина. Больше говорить было не о чем. Потрясенная от услышанного Дарья вышла из покоев светлейшей мачехи. «Как она может так спокойно к этому относиться?! Как так можно?!» – продолжало стучать в висках.
Тенью Дарена прошла мимо караульных, вдоль расписанной яркими цветами стены. В детстве ей нравилось сесть здесь тихонечко в уголке и подолгу любоваться сплетением стеблей и изгибами листьев. Она даже подходила тайком и пыталась понюхать пышные бутоны. Как чудно – за окошком зима, а здесь буйствует лето! Но сегодня цветы казались какими-то ядовитыми, злыми и в каждом лепестке читалась насмешка над незадачливой обличительницей. Ускоряя шаг, Дарья поспешила покинуть мачехины покои.
За углом, облокотившись о столб подпорки, стоял Микула, терпеливо ее поджидая. «Ах да, ему же надо везде первым быть, не успел поострее ответить», – снова закипело раздражение. Дарья остановилась в двух шагах, вопросительно уставившись на ватамана. «Ну давай, начинай говорить», – выражал ее насупленный взгляд.
– Уже напели тебе, чего и не было, – вдруг виновато произнес он, смущенно кашлянув, видно было, что оправдываться ему приходилось не часто. – Я то еще в церкви приметил, ни разу на меня не оборотилась.
– Никто мне ничего не пел, – надменно произнесла Дарья, вздергивая нос.
А почему она должна была на него в церкви-то оборачиваться, с какой стати? На чужого-то жениха!
– Да она сама меня поцеловала, я того не желал, – шепотом произнес Микула, чуть придвигаясь. – И не видел-то никто, откуда ты узнать-то успела?
– Ты себя, чай, мелким Терентием считаешь?! – возмутилась вранью Дарена. – Как она, – тут Дарья провела в воздухе ладонью, показывая малый рост Соломонии, – могла тебя, колокольню эдакую, поцеловать?
Обида просто выжигала, а ведь наказывала себе не обращать на коварного ватамана внимания.
– Ну, так вышло, наклонился… да не было ничего, пустое все. Чего ж ты обиделась? – попытался он приобнять ее.
– Я, значит, твоя ладушка? – холодно улыбнулась Дарена, укладывая ему руки на плечи.
– Т-ты, – споткнулся в слове ватаман.
Оба понимали, что слишком близко стоят друг к другу.
– Так пойди сейчас к мачехе, да скажи, что ты передумал на Соломонии жениться и байстрючку в жены берешь, – приподняла коромыслице-бровь Дарена.
Микула молча ее разглядывал, ничего не отвечая, от его цепкого взгляда становилось неуютно. «Молчит! Сказать-то нечего!» Дарья отдернула руки от мужских плеч, словно те стали раскаленными углями, и быстро пошла прочь.
– Ходил я к ней уже, – кинул ей в спину Микула, будто стрелу пустил.
Дарья приостановилась, дернула лопатками, но не повернулась.
– Ходил, – снова хрипло повторил Микула. – Отказала, мол, нечего княжьими дочками перебирать да семью позорить на потеху граду. Сказано – выбрал сразу, так уж женись. Мне ответить ей нечего было.
– Так и женись! – разочарованная его смирением, крикнула Дарья и, уже не стесняясь, побежала прочь, рыдая навзрыд.
Глава XX. Бирюза
Сочельник. В хоромах царила приятная суета, по горницам витал аромат пирогов. Девки, похихикивая, собирались тайком прошмыгнуть в баньку, погадать или выйти за околицу, побросать сапожки. Заводилой среди молоденьких боярышень, конечно же, была Соломония. Ее звонкий голос слышался где-то за окном. Дарена сидела затворницей. Все не радовало.
– Ну, чего ж тут высиживать? – изумлялась Устинья. – Пойдем, хоть на саночках покатаемся… А хочешь, здесь погадаем, я курицу велю принести или к зерцалу свечу поставим.
– Не хочу я ничего. Досижу положенное да на всенощную пойду, – вздохнула Дарья, подпирая щеку рукой. – А ты, Устя, ступай, али я тебя держу?
– Да нешто я могу веселиться, коли хозяйка моя тут слезами полы моет? – возмутилась Устинья.
– Ничего я не плачу, с чего ты взяла? Вот, вышиваю, а то потом праздники, да работать уж нельзя будет.
– Ой, только-то и надо в святой вечер глаза об пяльцы ломать…
Устя настырно еще что-то хотела возразить, она вообще умела быть настойчивой, но тут в дверь просунулась лобастая голова гридя.
– Там Дарью Глебовну просят.
– Кто просит? – за хозяйку надменно ответила челядинка.
– От вятских гостей пришли.
– Ну, так проси, – отозвалась Устинья раньше, чем сама Дарена успела определиться – хочет она видеть посланников от Микулы или нет.
В горницу важно вошел красавец-денщик. Щеголеватый малый чинно поклонился Дарене, подмигнул Устинье.
– Ватаман Микула Мирошкинич велел гостинец светлой княжне Дарье Глебовне передать, – протянул он длинные бирюзовые бусы, бусинки плавно заколыхались, ловя пламя светцов.
И как быть? Отказать? Надо ли принимать подарки от чужого жениха? Конечно, не стоит, пусть нареченной дарит. А может он и ей такие же купил? Придется в одинаковых ходить, вот уж потеха. Отказать.
Но пока она медлила, денщик аккуратно положил бусы на стол и с поклоном вышел вон.
– Красотища-то какая? – всплеснула руками Устинья, разглядывая подарок.
– Пойди догони его да верни это, – очнулась Дарена.
– Вот еще, с чего бы возвращать, подарили, так брать надобно.
– Ну, что за неслуха. Кто здесь хозяйка?! – топнула ногой княжья дочь.
– Ты, светлейшая, хозяйка, так и носи, – и Устинья бесцеремонно подтолкнула к Дарене подарок.