Дарья вздохнула, неловко взяла в руки лазоревое чудо, покатала в ладони камни, понимая, чьи руки до этого их держали, выругала себя и закинула подарок в ларец. Ну, подарил так подарил. Пусть лежат, не шею же ими оттягивать?
На всенощную Дарья упрямо пошла к Николе, а не со всей княжеской семьей к Успению. Горожане, столпившиеся в храме, встретили княжью дочь воодушевленно, польщенные, что радость светлой ночи она разделит с ними.
Смиренно стоя на службе, Дарья невольно без конца теребила мелкие шарики и поправляла нитку лазоревых бус, трижды обвившую тонкую девичью шею. Праздник же, чего ж не надеть обновку, здесь же даритель все равно ее не увидит, а к серым очам так идет бирюза. Было и грустно, и томно… и светло, а будущее стелилось молочным туманом.
С небес на землю глупую девку вернул Дедята. Крестный с семейством подождали ее на церковном крыльце. Дарья по-простому расцеловалась с пухлощекими меньшими Дедятичами, раскланялась с теткой Беренеей, высокой статной бабой, не растерявшей еще красоты молодости. Дедята мялся, тревожно переглядывался с женой и явно хотел перекинуться парой словечек с крестницей с глазу на глаз.
– Светлая княжна, зачем ты в эти бусы треклятые обрядилась? – тихо зашептал крестный, придвигаясь ближе.
Дарья густо залилась краской, радуясь ночной темноте.
– Хороши же, – пробормотала она, невольно прикрывая лазурь раскрытой ладонью.
– Беренея с бабами сейчас стояла, так они те бусы узнали. Ватаман ушкуйников сегодня на торгу у златаря немало серебра за них отвалил. Уж больно приметные. Не гоже это, не гоже.
Дарена хватала ртом воздух, не зная, что ответить и чувствуя себе мелким воришкой, пойманным на краже пирожков с лабаза.
– Хороши же, – снова простонала она. – и… и он свататься к Евпраксии про меня ходил… она отказала… да, – зачем-то еще добавила Дарена.
– Так и правильно сделала, – ласково проговорил Дедята, решившись погладить высокородную крестницу по плечу. – Невеста уж выбрана, чего ж скакать-то, не время сейчас, не про то надобно думать.
Дарена медленно сняла подарок, пытаясь зажать его в кулаке, но бусины вываливались, слишком длинной была нить. Дар и вправду излишне щедрый.
– Такие долго не живут, сами смерть ищут, останешься вдовицей в диком краю, – посчитал нужным добавить Дедята.
Дарена промолчала, а что здесь ответить, коли крестный прав?
Рождественский пир был скромен, не до разгульных гуляний, когда дружина ушла, а вестей все нет. Княжья семья, Микула со своими сотниками, гороховецкие бояре во главе с Боженом – все сидели за длинным столом, тихо переговариваясь как на поминках. И снова рядом с Михайлушкой терся Ведан, то ли старая княгиня не успела поговорить с распутной невесткой, то ли и не собиралась портить отношения, а может действительно власть уж утекла из старческих рук в молодые.
Соломония все время стреляла голубыми очами в сторону Микулы и дарила испепеляющие взгляды молодой тетке. Дарена напустила на себя беспечно насмешливый вид и очень жалела, что не решилась и сегодня явиться в лазоревом подарке, чтобы дернуть племянницу. Пусть бы гадала – откуда у Дарены такая обновка, а может уже и сюда разнесли, так и гадать не пришлось бы. На Микулу Дарья была в черной обиде, что так легко отступился, что не стал бороться, разочарование и боль давили на грудь. За все время пира она ни разу не только не повернула в его сторону головы, но даже не скосила глаза. Забыть быстрей, а бусы передарить.
Как только приличия позволили, Дарена постаралась улизнуть с пира. Махнув на прощанье рукой тетке Матрене, она поспешила в широкую подклеть, где ее дожидалась Устинья да маялись от безделья другие слуги гостей. Устя в уголке грызла орешки, щедро отсыпанные из мешочка Терентием. Молодой дьяк что-то шумно пересказывал, размахивая руками, а Устя заливалась звонким смехом. Обычная картина.
– Устя, пойдем, – окликнула хозяйка челядинку.
– Уже уходишь? – ударил в спину зычный мужской голос. Ведан!
Дарья, не оглядываясь, величаво пошла к двери, говорить с мерзавцем ей не хотелось, но и трусливо бежать она не собиралась.
– Торопишься, а я словечком перекинуться хотел, – в два прыжка догнал ее сокольничий.
Устя смело грудью прикрыла хозяйку. Ведан усмехнулся, сощуривая глаза.
– Зря ему девство отдала, я-то по нежнее был бы.
Все головы челяди повернулись в сторону Дарены.
– Как у тебя язык не отсохнет в святой день такое врать?! – вспыхнула Дарья.
– А чего ж он тогда к княгине старой бегал да тебя в жены просил, коли греха не было? – подбоченился Ведан.
– То не твое дело! – держась из последних сил с холодным спокойствием ответила Дарья.
Как этот аспид узнал?! Везде уши есть.
– А еще сказывают, ты вчера у Николы в лазури была, что ватаманом на торге у Анисима-златаря была куплены, – Ведан выкладывал заранее припасенные улики.
Они сговорились с Евфимией опозорить Дарену, и она снова дала им повод с этими треклятыми бусами. И этот болтливый дьяк, как назло, здесь вертится, все разнесет по Гороховцу, и ночь не успеет наступить.
– Что ж не отпираешься? – ехидно уставился на нее Ведан.
– Я пред тобой, сошкой мелкой, ответ нести не обязана, – Дарья пошла прочь.
– Гордая? Ну ничего, в монастыре тебя смирению-то научат! – полетело ей в след, но Дарья уже не слушала, опрометью кидаясь в свои покои.
Медленно наступал вечер, а спокойствие не возвращалось.
Снова дуреху припирали к стенке, и снова некому было заступиться, некому заткнуть глотку полюбовнику княгини. Одна, совсем одна! Дарья загнанной волчицей металась по горнице, думать о том, что будет дальше, как она будет терпеть любопытные и осуждающие взгляды, ей не хотелось. «Опозорила родителей. Опозорила! – вырывался стон из груди. – Но что я такого сделала? Всего лишь приняла подарок» «Подарок от чужого нареченного», – напомнил злой голос.
Дарья, сделав еще одну дугу по комнате, метнулась к ларцу, со злостью отдернула крышку, выхватила бусы, распахнула окно, чтобы зашвырнуть подарок в глубокий снег и… замерла, глядя вниз. В неясном свете ранних зимних сумерек двое находников Микулы, среди которых она узнала смазливого денщика, волочили человека. Тело! Беспомощно болтавшаяся голова говорила о том, что в их руках мертвец. По-хозяйски спокойно, словно они это делали каждый день, ушкуйники затащили покойника на прясло детинца, колыхнули, размахиваясь скинуть вниз. И только тут Дарена по одежде узнала жертву. Это был Ведан!
Тело уже давно слетело куда-то в сторону посада, ушкуи, тихо переговариваясь, побрели восвояси, а Дарья так и стояла, стискивая бусы в руках. Вот так, раз – и нет человека. Расправился, даже не вздрогнув и не обдумав последствий. А если град всколыхнется, Ведана недолюбливали, а все ж свой, а если Евфимия погонит ушкуев прочь, она же теперь у власти? Да у Ведана же детки малые в конце же концов, жена теперь вдовица. Да разве ж так можно?!
– Да разве ж я его об том просила, человека убивать?! – страшно испугалась Дарена, осознав, что в душе она именно этого и желала и ужаснувшись так быстро исполненному желанию.
– Он должен был умереть, – полетел ей ответ, в дверях стоял Микула, – еще тогда, когда снасильничать тебя пытался, нужно было его придушить. Никто не может не то, что руку поднять, но даже тявкнуть в сторону княжьей дочки. Таков закон. Худо тому уделу, где об том забыли.
– Откуда ты все ведаешь?
– Добрые люди нашептали, – Микула оперся о дверной косяк, лицо выражало усталость.
– Нельзя так поступать, так вот, сразу, не надо было его трогать! – почти простонала Дарья. – Сегодня же Божий праздник, как ты не понимаешь?! Господь накажет, грех!
– Послушай, – перебил ее Микула, – я душегуб, тем живу, с того и кормлюсь, – произнес он мрачно, от чего по спине у Дарьи побежал мороз. – И сюда за серебро пришел убивать.
– Не правда, ты нас пришел защитить, – неуверенно произнесла Дарья.