С появлением посторонних, Дарена отпрянула от Микулы, отодвинувшись чуть в сторонку и плотней завернувшись в шубу. Было не уютно.
К саням подъехал сотник Вадим.
– Чужаков видели? – хмуро спросил Микула.
– Нет, а были? – растерянно произнес сотник.
– Четверо, ратные, по льду ехали.
– Прости, ватаман, не приметили, мело крепко, – развел руками сотник, – да вроде мы во все очи глядели, а может они напрямую через лес крались, река здесь петляет сильно, могли путь срезать, а потом уж на лед выскочить? Положил их? – осторожно спросил Вадим, косясь на притихшую Дарену.
– Не полезли, так и я не тронул. К Гороховцу подались. Горницы протопили, гостей приветили?
– Все сделали, ждут.
– Ждут, это хорошо.
Кто их ждал, Дарена увидела, когда сани въехали на широкий двор ловчей усадьбы.
– Что ж так долго? Заждались уже, – с порога навстречу племяннице сходила тетка Матрена, у ее правого плеча спускался, сурово сдвинув брови, Дедята.
Как они-то тут оказались? Опешив, Дарья посмотрела на Микулу и заметила насмешливый блеск в его глазах.
– Коли у тебя с ними обговорено все было, так зачем умыкал? – обиженно надула она губки.
– Да так, невеста у меня больно с норовом, вдруг не всхотела бы ехать, – пожал Микула плечами.
– К исповеди ступайте, а то уж темень, – расцеловав и племянницу, и женишка, распорядилась Матрена, – венчание завтра поутру.
Какая исповедь, кто их здесь будет венчать? Здесь и церкви-то нет, только часовенка. Все завертелось, засуетилось – благословение Дедяты и его жены Беренеи, они оказывается приехали семейством, подгоняющая всех Матрена, словно опасающаяся, что все сорвется, и она не сможет пристроить племянницу в выбранные руки. А в жарко натопленной горнице молодых ждал не кто иной, как сам отец Патрикей. Как духовник княжьего семейства решился растрясти старческие косточки, чтобы тайком повенчать княжью дочь и вятского ватамана? Что ему предложили, чем заманить могли? Голова шла кругом.
Микула пошел к исповеди первым, Дарена осталась сидеть в клети рядом с Дедятой, Матреной и Беренеей. Матрена продолжала возбужденно рассказывать о завтрашнем дне, заметно волнуясь, Дарена согласно кивала. Дедята едва заметно моргнул жене, та, сразу громко всполошившись о свадебном пире, стала мягко подводить боярыню к мысли – сходить еще раз к стряпухам да пересчитать, хватит ли припасов, или еще успеется послать к погребам. Матрена подхватилась, увлекая и Беренею, крестный и крестница остались одни.
– Послушай, светлая княжна… дочка, – начал подбирать слова Дедята, – коли ты не хочешь с ним венчаться, так мы сумеем отсюда уйти. Ночью, как заснут, тайком выйдем, я знаю, где пролезть. И кони наготове стоят, а в граде думают, что ты у боярыни Матрены заночевала, вернешься незаметно, так никто и бровью не поведет. Честь твоя останется не запятнанной. А кто что посмеет сказать, сам тому шею сверну.
– Я не побегу, – смущенно улыбнулась Дарена. – За него хочу.
– Мне надобно было то услышать, – Дедята мял шапку. – Еще хотел сказать – не слушай никого, уходите, коли его выбрала. Повенчаетесь, в граде объявитесь, приданое заберете и уходите.
– А ты, ты же с нами уйдешь? – дотронулась Дарена до его плеча.
– Беренею и детей с тобой отправлю… коли уговорю, – Дедята опустил глаза.
– Отчего же ты с нами не хочешь, нешто я тебе чужая? – стала подбирать слова Дарена.
– Что ты такое говоришь?! – с жаром откликнулся крестный. – Богом ты нам была дана. Сынок наш первенец помер, Беренея крепко опечалилась, молоко грудь распирало, а кормить-то и некого было, так уж убивалась, сердце мне рвала. А тут ты, принес я пищащий комочек, она воспряла, на руки тебя взяла… Как старый князь за тобой пришел, упиралась, отдавать не хотела, насилу уговорили. Дочка ты наша, чего ж про то?
– Так и поедем вместе, по снежку свежему. Микула тебя уважает, примет.
– У Микулы град свой, а у меня свой, – мягко, но твердо проговорил крестный. – Я ратный, мне здесь стоять да град оборонять надобно. У каждого свой долг. Тебе за мужем сидеть да деток рожать, а нам… – он замолчал.
– Беренея с нами без тебя не пойдет, – печально проговорила Дарена.
– Поглядим, может смогу убедить. А тебе наказываю уходить, послушай, как отца.
– Вы значит помирать будете, а я в тепле да сытости за Вяткой сидеть? – голос дрогнул.
Дедята, Беренея с детьми, Матрена – это ее семья, и они в опасности, да и бабка все ж не чужая, а Павлуша с Михалкой? Сможет ли Дарена наслаждаться счастьем, зная, что они в беде, а может и… думать об этом не хотелось.
– Жена за мужем идет, так всегда было. Сегодня уж не тревожься об том, как-никак – свадьба. Муж у тебя бедовый, и на Вятке тревог хватит. Да, может, все обойдется, чего раньше времени полошиться, ничего ведь не известно, может, дружина с победой явится, чего их раньше времени хоронить, не добро это, – Дедята махнул головой, будто отгоняя дурное.
– А как вы Патрикея уговорили? – решила Дарья последовать совету и откинуть пока тревожные думы.
– Вот того я не ведаю. Мы с попом посадским хотели тайком сговориться, а он побежал к Патрикею сказываться. Чуть все не сорвалось, да старец сам ко мне на двор явился.
– Чудно то, – странный поступок духовника не поддавался объяснению.
Ответа долго искать не пришлось. Микула вышел, жестом и улыбкой приглашая и Дарену на исповедь. Она пошла, чуть волнуясь, готовая каяться и в недопустимой страсти, и в запретных поцелуях, и в том, что в тайне рада-радешенька, что ее умыкнули. Но стоило Дарье остаться один на один со старым Патрикеем, как стало ясно, что ее грехи старца мало интересовали.
– Светлая княжна, заступница наша, – неожиданно смиренно-просительным голосом заговорил Патрикей, поднимая на Дарену усталый взгляд, – уговори супружника своего град не бросать, упроси, пусть под стенами Гороховца с полком своим встанет. Пожалей малых детушек, племянников своих малолетних. Кому как не тебе их защитить?
– Но Евфимия же Микулу Мирошкинича сама прогнала, как же он останется, коли ему на ворота указали? – напомнила Дарена, совсем растерявшись.
– Коли он не пойдет, так кто его прогнать сможет? Уговори, приласкайся, бабы могут, коли надобно, мужами что веретеном вертеть.
Чудно было то слышать из уст почтенного старца.
– Я попробую, – пробормотала Дарья.
– Попробуй, голубка наша, попробуй. Нельзя ему уйти да нас бросить.
С исповеди Дарена вышла потерянной, рой мыслей кружил, создавая в голове вьюгу, крепче той, что нынче разыгралась на Клязьме. Микула перехватил невесту в укромном уголке перед трапезной, прижал к себе:
– Чего там, крепко тебя поп ругал? – заглянул Дарене в лицо, приподнимая ее головушку за подбородок. – Ну побранил, так и что ж, положено ему то.
– Остаться тебя в граде просил… уговорить, – не стала скрывать Дарена.
– Сам я со всем разберусь, не думай про то, – поцеловал он ее в щеку, – не твоя то забота.
– Жалко мне их, крепко жалко, – вырвался из груди стон.
– А меня? – словно оглушил вопросом любимый.
А его?! Его разве не жаль? Вихрь в голове усилился, стало трудно дышать. Если они останутся, а придет неведомый враг, разве будет у них будущее, у него и у нее? А как же близкие, семья? Он воин, а они беззащитные… агнцы на заклании.
– Ну, просто подождем, пока дружина вернется и поедем, – просительно почти простонала она, – подождать ведь немного можно?
Микула ответить не успел, дверь с шумом растворилась, впуская толпу: стряхивающий снег с соболиной шапки Ратша, потупившие очи от смущения гриди Дарены, невесть откуда взявшийся проныра-дьяк Терентий и бледная с большими испуганными очами Устинья. Недоброе предчувствие перехватило дыхание, что могло произойти? Не обидели ли дорогой Устю?
– Устя, что стряслось, – подлетела Дарена к челядинке, – что?!
– Проезжие вои сказали – дружина наша вся полегла, – за нее отозвался Терентий.