– А Рязань? – уже не нужный вопрос все же слетел с губ Дарены.
– Нет больше Рязани, – отозвался Ратша.
Нет?! Какое страшное слова, вот так взяли и острым ножичком вычистили слово с мягкой телятины https:// /ebook/edit/dar-ushkuyniku#_ftn1. Ратша вопросительно смотрел на своего ватамана, что скажет, какое решение примет.
– День на сборы, уходим, – рявкнул Микула.
– Как?! Как уходить?! – подпрыгнула Дарена.
– Конечно уходить, и медлить нечего, – это из трапезной вышла Матрена.
– И ты с нами? – молитвенно посмотрела на нее Дарена.
– Я свое, голубка моя, отжила, куда мне. А вы ступайте, ступайте на полу-ночь. Бог хранит.
Вот так, и тетка не поедет, про Евпраксию и малых князей и говорить нечего, да и Соломонию с Евфимией жаль. Никому такой страшной судьбы не пожелать. Дарья заметалась. Как же уходить, как бросать? Микула бесцеремонно взял ее за руку и поволок прочь ото всех, куда-то в темноту. Дарья шла как во сне: «Рязани нет, нет больше Рязани, – крутилось в голове, – великой Рязани нет, а что им малый Гороховец?»
– Послушай, – быстро заговорил Микула, обжигая дыханием, – я всем, кто хочет, приют у себя предоставить готов, запасы есть, прокормлю. Коли тесно будет, к Торжку отправлю, туда-то точно поганые не пойдут, уж больно далеко от степи. Слышишь? – он легонько тряхнул ее за плечи.
– Так они же не пойдут, нешто ты не слышал? – давясь слезами прошептала Дарена.
– Так то их выбор, каждый сам выбирает себя губить.
Какие знакомые слова, где Дарена их уже слышала? Ах, да, то же когда-то кидала ей старая Евпраксия. А они похожи, бабка и ватаман, оба ищут лишь свою выгоду да за величием рода гоняются, что им жизни людские, разменные векши.
– Я с градом своим остаюсь, – хрипло произнесла Дарена, смело посмотрев Микуле в глаза.
– Так значит, – сразу отпрянул он, принимая отстраненное выражение лица, – любенький, да не настолько, а я-то, дурень, думал…
– Но они же умрут, сгорят в адском пламени!
– А так мы все сгорим! Такая силища идет, Рязань смяли, ты думаешь, ватага моя – им помеха? Да и не князь я, люди мои со мной не рядились за меня умирать. Коли решат уйти, я их не удержу, так еще и нового ватамана выберут, мне и вернуться, ежели жив останусь, некуда будет.
– Так зачем тебе такие люди, коли на них положиться нельзя? – поджала губу Дарена.
– А то не девке бестолковой судить! – рыкнул Микула.
– Я остаюсь, – упрямо сжала кулачки Дарья.
– Оставайся! – осыпал ее колючей злостью Микула и зашагал прочь.
Все. Выбор сделан. По утру венчанья не будет. Снова она одна. Дарья из последних сил сдерживала наворачивающиеся слезы. «Не время реветь, надо быть твердой, о чистоте душевной перед смертью думать. Да, спокойно принять свою судьбу. Не все для счастья в мир этот приходят. Смириться».
Она все заговаривала и заговаривала себя, стоя у длинной бревенчатой стены, безликой и унылой.
– Вот ты где, хозяйка, – вынырнула из темноты Устя. – А тебя там ищут все. Боярыня охает, ей уж ватаман сказался, что разладилось у вас.
– Не выдавай меня, Устя, тут хочу посидеть, – Дарена сползла вниз, усевшись прямо на пол.
– Рассорились, да? – подсела к ней Устинья. – Попортил, а жениться теперь не хочет, да? Все они такие, то жизнью клянутся, а как своего добились, так сразу и порченная, как будто грех только к девке пристает, – принялась рассуждать Устинья, подсаживаясь к Дарене. – А ты не печалься, хозяюшка, Дедята его заставит, силой, или какие слова найдет, уговорит. Повенчается как миленький. А я вот знахарку ведаю, у нее приворот крепкий есть…
– Устя, пойди, мне одной побыть охота, – отмахнулась Дарена, устав от трескотни над ухом.
– Вот и зря, помогает, – жалостливо проговорила Устинья, и совсем тихо добавила: – Терешу ватаман к себя берет, на Вятку, в ватагу.
Дарья мимодумно кивнула.
– Грамотный человек, он всегда себя прокормит, – заученно повторила Устя чужие слова, – так Тереша мать и сестре с собой забирает… и меня зовет, в жены, – Устя замерла, выжидательно глядя на хозяйку, но Дарена молчала, погруженная в свои мысли. – Отпустишь меня с ним? – робко добавила Устинья.
– Конечно, ступай, – отозвалась Дарена, словно посылала челядинку сходить на торг.
– Благодарствую, благодарствую!!! – кинулась целовать руки хозяйке Устинья.
– Ну, будет, будет, – попыталась отмахнуться от нее Дарена.
– А за зельем я, как в град вернемся, схожу. Подольем этому ватаману, и вместе поедем, куда он денется.
– Ступай, ступай.
Устя убежала, порхать в своем бабьем счастье, наступила давящая на уши тишина, словно в могиле. Дарья медленно встала и, пошатываясь, как древняя старуха, побрела вдоль бесконечной стены.
Глава XXV. Страх
– Я виноват, грешный, все из-за меня, – сокрушенно бормотал отец Патрикей, пока сани уносили их обратно к Городцу. – Надобно было сперва повенчать, а потом уж с Дарьей Глебовной такие речи вести. Что ж я наделал, старый?!
– Не кори себя, отче, – из последних сил смогла улыбнуться Дарья. – То я сама так решила, мой выбор. Здесь хочу остаться.
– Дурная, дурная девка, – причитала Матрена. – Зачем здесь-то? Чего тебе здесь-то делать? Помирись, помирись с ним, скажи – погорячилась, согласна. Да простит тебя, пальцем помани, прибежит, никуда не денется.
– Не стану я манить. Постриг приму, самое время душу спасать, – с тоской посмотрела Дарья на снежную гладь реки.
Тяжело ей, речке, сковали ее ледяными обручами, не вырваться.
– Не позволю, слышишь?! Не дождутся?! – взвилась Матрена, повышая голос до крика. – Не позволю, на ножницы грудью кинусь, а не позволю!
Патрикей едва заметно поморщился, но смолчал, тяжкая вина придавила старца, и дальше дорогой он лишь тихо вздыхал и покашливал.
Матрена еще что-то с жаром говорила про злую неблагодарную княжескую семью, из-за которой не стоит себя губить, про себя, недостойную такой жертвы, оплакивала умерших младенцами деток и рано ушедшего мужа, сестру и еще бормотала что-то бессвязное, уже скорее себе самой, а не племяннице. Где-то впереди мелькала ссутуленная спина Дедяты, он, как и Патрикей корил себя за разлад и необдуманные слова, запихнув гордость подальше, ходил говорить с Микулой, вместе с Беренеей упрашивали крестницу, все напрасно – ватаман уходил, княжья дочь оставалась… оставалась помирать со своим народом, как велела родовая честь. В отличии от кметя, у нее не было долга пред отчиной, выйдя за мужа, Дарья с чистой совестью могла бы уехать, куда велел супружник, но… ох, уж это «но»!
Дарья, словно покрытый острыми иголочками инея цветок, зябко съеживалась, продолжая неотрывно смотреть на снежный саван. Будущего нет, его сожрала ненасытная метель. Она заметет следы за копытами коня любимого. «А почему любимого? Не люб он мне больше, не люб! Трусливый пес, поджав хвост, сбегающий. Нешто можно такого любить? Муж должен живот свой за старых и малых положить, а он себя спасает, дружину свою… А ведь он мне говорил, что за серебро лишь руки кровью обагряет, а я не верила. Любовь разум застила, а он таков и есть, правду рек. Выжечь, выжечь каленым железом эту дурную любовь! А еще, пусть останется живым, женится, обрастет хозяйством, посадит на коня сына. Благослови его Бог». Накрутить себя и возненавидеть Микулу не получалось.
На окоеме показались маковки гороховецких церквей. Дарена внутренне сжалась, представляя встречу с княгинями. «Все перетерплю, все смогу».
Град встретил их неясным гулом. На пристани было пустынно, только воины-охранники бродили у сколоченных в дорогу саней ушкуйников. Из распахнутых настежь ворот выезжали груженые волокуши, нарочитый люд побогаче разбегался кто-куда. Поезд княжьей дочки беглецы объезжали широкой дугой, лишь удивленно округляя глаза и тут же стыдливо отворачиваясь. Улицы посада опустели, некоторые калитки валялись, снятыми с петель, на снегу яркими пятнами было разбросано тряпье, словно враг уже прошел по граду, опустошая подворья. Шум шел от торга, надрывно звонили колокола, оглашая знак беды.