– Обойдем стороной, – повернувшись, предложил Дедята.
– Нет, надобно узнать, что там, – чуть поднялась из саней Дарья.
– Лишь бы под руку не попасть, – забеспокоилась Матрена. – Эй, за Жирославом ко мне пошлите, пусть людей к торгу приведет, – крикнула она своим гридям.
Из подворотни вылетела стайка вездесущей ребятни.
– Остапка! – окликнул знакомого мальца Дедята. – Чего там шумят?
– Посадника повесить хотят, – буднично сообщил мальчишка.
– Как посадника, за что?! – вскрикнула Дарья, хватаясь за сердце.
– Что княжью семью из града выпустил, – шмыгнул мальчонка носом.
– Куда выпустил?
– К Владимиру подались, спасаться, а нас бросили.
– К Владимиру? – переспросил Дедята. – И князь Ярослав…
– Быстрее, быстрее туда, Божена спасать! – перебила его Дарья. – Быстрей!
Кони рванули в галоп.
– Куда, куда тебе? – зашумела на племянницу тетка. – И тебе достанется, толпой бесы водят, опасно, нельзя туда! Поворачивай на Серебряные ворота, – властно приказала Матрена вознице, тот крутнул сани, но Дарья, когда кони чуть замедлились, отчаянно выпрыгнула на повороте и побежала по проулку к торгу.
– Куда, куда, бедовая?!! За ней! – неслось в спину.
Дедята доскакал первым, подал крестнице руку, подхватывая в седло.
– К торгу, к торгу скорей! – взмолилась она.
– Едем, не тревожься, – пришпорил коня кметь.
Торг был полон народу, на пороге церкви ощетинившись мечами стояла дружина Божена. Он сам, взлохмаченный, без головного убора, в кожухе с оторванным рукавом, стоял на верхней ступени, что-то выкрикивая. Но на все его выпады раздавался мощный гул негодования, и толпа снова начинала напирать.
– Иуда, предатель! Где твои тридцать серебряников?!
– Да я сам не ведал! – долетел до ушей стон посадника. – Откуда мне было знать?!
И новая волна возмущения. Передние мужики уже принялись топорами отклонять выставленные мечи кметей. Воздух накалялся. Дарье показалось, что она видит плывущую над головами ярость, смешанную с диким страхом и отчаяньем. Под гранитным низким небом все мнилось особенно мрачным и безнадежным.
Дедята с гиком въехал в толпу, хлеща плетью особо нерасторопных:
– Дорогу, дорогу!
С боков уже отсекали княжью дочь от разгоряченного народа гриди Фрол и Якун.
– Дорогу!
– Глебовна! Глебовна здесь! – зашумели десятки голосов.
Люд расступился, Дарья, спрыгнув с коня, подбежала и встала рядом с Боженом.
– Да что же вы делаете? Да как же так?! – взмолилась она.
– Сироту бросили, ироды! Сами выехали, а нашу княжну бросили! – зашумел краснолицый здоровяк с дубиной наперевес. – К детинцу, грабь их добро! Круши!
Ответом полетел одобрительный гул, и толпа, отхлынув от церкви, повалила к внутренней крепости. Торг быстро пустел. Божен оторванным рукавом стер пот с широкого лба.
– Что здесь стряслось? – растерянно проводила мужские спины Дарья.
– Вои из Рязани вырвались, сказывали, Рязань тартары пожгли, на полу-ночь идут. На полу-ночь – это сюда.
– Так, может, врут. Не добрые они были, может, то тати? – вспомнила Дарья сумрачные тени.
– Может, – мрачно проговорил Божен, – как пришли, так и сгинули.
– А мои? – осторожно спросила Дарья.
– Евфимия детей под мышку да к Владимиру, к Великому под защиту поутру выехала. Не мог я ее не пустить, не мог. Я бы и сам, если б… – Божен, не договорив, лишь сокрушенно махнул рукой.
– А княгиня Евпраксия? – замирая, спросила Дарья.
– В детинце сидит, теперь и носу не высунет, из-за нее ж дружина полегла.
– Она в детинце? Они ее бросили?!
– Да она и сама б не поехала. Куда ей.
– Бабушка! Она там?! Но в детинец же сейчас люд повалил, – Дарья метнулась было за толпой, но Божен поймал ее за руку.
– Ушкуйники на прясла встали, куда нашим дурням против них? Сейчас поорут у стен, развернутся да снова на нас попрут. Я жену и детей на двор к Матрене успел отправить, схорониться, а сам здесь, у Божьего порога, помирать буду.
– Да нешто их вразумить нельзя, да чем ты пред ними виноват? – жалобно всхлипнула Дарья.
– Вот, гляди, из-за кого ты осталась, жизнь свою загубила, – это к церкви подъехали Матрена и Патрикей. – А им плевать на тебя, – с укором молвила тетка, и не понятно было про кого она говорит – про жестокосердную родню или гороховецких буянов.
Тетка сошла с саней, сокрушенно покачала головой, разглядев вблизи помятого племянничка.
– Не ведают, что творят, – вздохнула Дарена.
– Иди с Дедятой к детинцу, тебя не тронут.
– А вы?
– И мы, как стемнеет, туда же прорвемся, – Матрена говорила уверенно и властно, показывая, что не потерпит возражений. – Жирослав воев снарядит сопроводить, в полночь Серебряные ворота нам отворите.
– А где поп? – указал на пустые сани Божен. – Только что ж здесь был?
– Так он к детинцу пошел, – указал гридь Фрол. – Вразумлять, должно.
Старец Патрикей, дергая за полы тулупов одного за другим самых разгоряченных мужей, крестил их, сокрушенно качая головой: «Уймись, уймись», – бормотал он. Гороховецкие сначала ершились, потом все же прикладывались к руке и, чуть остыв, отходили в сторону.
– Что ж нам, отче, делать-то? Что? У нас детки малые, – жалобно вопрошали здоровенные детины.
– Молитесь, молитесь, детушки, молитесь. Бог милостив.
В кольце гридей Дарья тоже подошла приложиться к руке. Патрикей, перекрестил ей макушку:
– Ступай, ступай к светлой княгине. Худо ей сейчас. Все ступайте по домам. Готовьтесь.
К чему готовится, старик не стал уточнять, пусть каждый толкует по-своему.
То ли увещевания старца подействовали, то ли направленные на толпу из волоковых оконцев луки ушкуйников, но гороховецкий люд стал расходиться. Дарья прошла под Золотыми воротами на заполненный вятскими воинами двор. Завтра они съедут, кто оборонить сможет княгиню и бояр, схоронившихся за деревянными стенами внутренней крепости?
– Не тужи, народец успокоится, привыкнет, – прочел ее мысли Дедята. – То они со страху чудят. Ко всему привыкают, и к тревоге тоже. Завтра ополчение набирать станем.
– Д-да, – рассеянно кивнула Дарья, – при гриднице броня есть, раздать нужно. Я прикажу.
На мягких ногах она побрела к терему. Ее встречала непривычная тишина. Комнаты и бесконечные переходы не оглашал веселый смех и болтовня слуг, пустота действовала гнетуще.
Дарья сразу отправилась в покои Евпраксии.
– Есть кто? – пошумела у входа.
И ни звука. Сердце болезненно сжалось. Дарья пересекла подклеть. Из-за угла послышались громкие всхлипы и стоны. Дарья ускорила шаг.
На лавке сидела нянька Вторица, утирая слезы огромным убрусцем. Она подняла на Дарену опухшее мокрое лицо.
– Бросили меня, не нужна, – жалобно проговорила нянька. – Деток растила, пестовала, живота не жалела, и вот благодарность, – и Вторица снова в голос зарыдала.
Молча обойдя няньку, Дарена отправилась дальше.
– Есть кто? – повторила она вопрос на перекрестье горниц.
Испуганные челядинки стали вылезать из боковых дверей, кидаясь к Дарене и целуя ей руки.
– Дарья Глебовна, Дарья Глебовна! – голосили они. – Княжна наша светлая, да разве ж ты со всеми не уехала?
– Матушка-княгиня где?
– В палатах княжьих у стола сидит, с утра ничего не ела, – пожаловалась одна из старух-челядинок, – поговори уж с ней, так же себя и заморить можно.
Дарена растерянно махнула и побрела к палатам.
Глава ХXVI. Новая хозяйка
Евпраксия сидела на ступенях у опустевшего княжьего стола, привычно завернувшись в шубу, взгляд был обращен куда-то в себя, шея с трудом держала голову, было ощущение, что на старческие плечи взобралось верткое горе и давило некогда гордую княгиню к земле.
Дарена медленно приблизилась. Княгиня равнодушно посмотрела на унуку и снова ушла в себя.