– Студено на ступенях сидеть, пойдем в горницу, – как можно мягче проговорила Дарена.
– Где ты была? – раздраженно бросила Евпраксия.
– С теткой Матреной… и отец Патрикей с нами был, – для убедительности добавила Дарена, не вдаваясь в подробности.
– Она их увезла, – дрожащими скрюченными пальцами погладила Евпраксия холодный мрамор княжьего стола.
– Они вернутся. Зато живыми останутся, – робко напомнила Дарена.
– Князь должен умирать со своим градом! – рявкнула Евпраксия.
– Но Павлуша же совсем дитя.
– Он князь! Все загублено, все труды напрасны, мать твоя сгинула напрасно. Она мне мстит, чую, ее месть.
– Опомнись, ты что такое говоришь? – возмутилась Дарья, ей не хотелось, чтобы лишний раз трепали имя матери, а из уст бабки это звучало особенно болезненно. – Она молится за всех нас.
– Не-ет, – нервным хохотом скрипнула старуха, – давеча явилась мне, свечу, горящую, в руки совала. Возьми, говорит, согрейся.
– Так свеча – это ж хорошо, я ж говорю – молится она за нас.
– А ты на нее не похожа, – насмешливо проговорила Евпраксия, упирая в Дарью бесцветные глаза. – Она бы за любимым побежала, на край света пошла бы, коли б поманил, ни про кого б другого и не помыслила б. А ты вот, стоишь, да выжившую из ума старуху ублажаешь. Руку дай, поднимусь.
Дарена послушно подставила локоть под цепкие пальцы.
– Надобно броню из клетей, что при гридницах, людям раздать, – напомнила она бабке.
– Зачем? – отмахнулась Евпраксия.
– Ополчение сбирать, на стены становиться, – удивилась ее безразличию Дарена.
– Чтоб дольше помучались? – одарила ее усмешкой старая княгиня.
– Но как же?! Вдруг получится. Надо же попробовать.
– Делай, что хочешь, – откинув руку Дарены, зашаркала к своим покоям Евпраксия.
– Поешь хоть, – крикнула ей вслед Дарена.
Бабка ничего не ответила.
– Не станешь есть, силком велю накормить! – прикрикнула Дарья, разозлившись.
– Поем, – буркнула Евпраксия, скрываясь в черноте теремных переходов.
А ведь старая ведьма права – Дарья пожертвовала любовью, отказалась от счастья, и что получила взамен? Родня сбежала, даже не помыслив ее искать и забрать с собой, горожане с упоением грабят дворы отъехавших соседей и чуть не повесили ни в чем не повинного Божена. Бабка горюет лишь об опустевшем столе, ей вообще плевать на судьбу внуков. Матрена с Дедятой и сами могут позаботиться о безопасности близких, уж они на свете дольше живут, чем юная дева. А что же сама Дарена? А она осталась одна в больших княжеских хоромах, и не княгиня, и не княжна, и не невеста.
Надо собраться. Завтра ударить в вечевой колокол, собрать людей, раздать оружие и броню, кликнуть оставшихся воевод, пусть расставят ратных на стены да выставят дозоры, а еще, наверное, доброхотов по Муромской дороге отправить. Кажется, так делают, чтобы заранее знать, что враг на подходе.
– Да, так и сделаю, – успокоила себя Дарена. – И самой надобно поесть. Куда там челядь подевалась? В полночь не забыть ворота для своих открыть. Есть ведь еще свои. Надобно достойно все сделать, поселю их в покои Евфими и Солошки, чего горницам пустыми простаивать.
Хлопоты отвлекли, закружили в водовороте жизни. Дико было ужинать за широким княжеским столом в полном одиночестве, но Дарена приказала накрыть ей именно в общей трапезной. Завтра она притащит на обед и Евпраксию. Пусть видят – княжеский дом жив, хоть и в малом составе. Челядь, чутко уловив, кто теперь хозяйка, услужливо кружила вкруг Дарены. Даже ненавистная Вторица сыпала какие-то любезности. И чего эту квашню и вправду не забрала жестокосердная Евфимия?
Ближе к полуночи Матрена прислала весточку, что у них все спокойно, и они останутся в ее доме, за крепким частоколом. Дарена разочарованно поджала губы. Почему? Не хотят стеснить? Ну, как же они не понимают, что юной княжне так сейчас нужна поддержка и близкие люди рядом?!
Нужно поспать, новым днем все будет казаться не таким унылым. Дарья пошла к себе. Завтра следует кликнуть Солошкиных девок в услужение, Устя теперь при муже. Приедет ли она проститься или они с Терентием сразу от сторожи к Вятке выедут? Хоть у Усти все хорошо. Должно же хоть что-то быть хорошим?
Дарья прошла мимо оставшихся, как и прежде на посту, гридей. Сама засветила лучину и… чуть не наступила на сидящую в уголке Устю. Девушка, сжавшись в комочек, тихо плакала.
– Устя! – кинулась к ней Дарена. – Устинька, что стряслось?!
Устя заревела в голос, уткнувшись хозяйке в колени.
– Ну, полно, полно. Сердце рвется. Что стряслось?
– П-прогнал он м-меня, – с трудом выговорила Устинья.
А очи-то девичьи погасли, словно кто задул. Где ж та веселая, озорница-хохотушка?
– Кто прогнал? Мирошкинич их? – заподозрила Дарена в подлости ватамана.
– Терентий прогнал, – Устинья шумно выдохнула, всхлипывая.
– Почему?
– Он на мне жениться хотел, потому что ты женой ватамана должна была стать, мол, моя баба у самой посадницы в услужении. Звал, чтоб при ватамане место потеплее выхлопотать, а теперь-то… – и Устя снова разрыдалась.
Выходит, Дарена и Устино счастье украла. Она обреченно сползла по стене, усевшись рядом с Устей.
– Прости меня, – смиренно попросила она у челядинки.
– Да нешто я тебя, светлая княжна, виню, – вздохнула Устинья, смахивая слезы. – Сама виновата, нешто очей не было?
– Я за тебя приданое большое дам, – встрепенулась Дарена, кидаясь к ларцу с самоцветами. – Все бери, мне уж не нужно, – сунула она в руки Устиньи ларец. – Да он таких богатств и не видывал никогда. А еще шубу соболью, аки боярыня будешь.
– Я не возьму, – испугалась Устинья, отпихивая ларец.
– Да отчего же, Устя? Да это ж всего лишь камни, чего ж за ними трястись? А ты мне как… сестра, да ближе и нет. Да мне только в радость. Нешто ты меня порадовать не хочешь?
– Спаси Бог тебя, хозяйка, – принялась целовать Дарене руки Устинья. – Его я больше не хочу, – сухими губами проговорила она. – Как собаку бродячую прогнал. А я пешком по льду в Гроховец пошла.
– Одна? – испугалась Дарья, прижимая Устю к себе.
– Их денщик меня подвез, в шапке такой смешной. Так пред ним стыдно было. Удавиться хочется, – мрачно произнесла она.
– Не вздумай! – грозно прикрикнула на нее Устинья.
– Опозорена я, все пальцем станут показывать, – слезы снова покатились по румяным девичьим щекам.
– Эх, Устя, оглянись, что вокруг делается, нешто кому сейчас до тебя дело есть? Ты ж не брюхата?
– Н-нет, не знаю, нет, наверное.
– Вот и славно, – по-матерински улыбнулась ей Дарена. – Спать пойдем.
Играя сильную и «мудрую» княжну пред Устиньей, Дарья держалась из последних сил. Только забравшись под одеяло, она выплакалась в сласть, соревнуясь с Устей по силе отчаянья. Надо было выплакаться, выдавить горе из себя и почувствовать хоть недолгое облегчение. Жалко было Устю, себя, Евпраксию, Дедяту с Боженом, Матрену, одуревших от страха горожан, Павлушу с Михалкой, и даже Евфимию с Солошкой, на правах бедных родственниц, въезжающих в богатый Владимир. Не сладко в приживалках жить, это Дарена знала по себе.
«Всех пожалела, а меня? Меня тебе не жаль?» – послышался в ночи такой знакомый голос. «И тебя жаль. Нас жаль, да что ж поделать?» Надо постараться уснуть, завтра новый день, новые заботы… и он уедет. Уедет, и она никогда его не увидит, да она скоро никого уж не сможет увидеть… Сон закрыл Дарену от щемящей тоски спасительной пеленой забытья.
Глава XXVII. Кони и люди
Утром Дарена проснулась от дурманящего запаха пирогов, тихо одевшись, она на цыпочках прокралась в людскую. Устинья, как ни в чем не бывало, порхала от печки к столу, смазывала маслом бока у румяной сдобы и мурлыкала незатейливую песенку, слегка притопывая ногами. И так же, как прежде, бодро летала по горнице тонкая косица с алой лентой. Словно и не было ночных рыданий и горечи разочарования. Вот это сила духа, есть чему поучиться.