– А я вот пироги затеяла, – подарила Устя хозяйке широкую улыбку.
– С собой заберу, я теперь в княжьей трапезной ем.
– Я сейчас в плетенку переложу.
– Хлопочи, мне еще в гридницу надобно сходить.
«Надо бы и себя заботами занять». Дарья кликнула ключника Горяя, и отправилась поглядеть, сколько в подклетях хранится брони и оружия. Толстый неповоротливый ключник со скрипом повернул такой же толстобокий замок, но отворить не успел, в гридницу влетел гридень Фрол. Молодой воин часто затараторил, выкладывая вести:
– Светлая княжна, Чурята-коробейник ватагу собрал, погромы чинят. Ладно бы по пустым дворам шарили, так и к тем, кто не съехал ломятся. Уж на посаде бьются.
– Этого еще не хватало, – всполошилась Дарья. – А, что ж Божен?
– А посадника Божена никто не слушает, он у Матрены Михайловны, тетки твоей, на дворе засел, да с ее ратными оборону держат.
– Так что ж они ко мне не пришли, как сговаривались?! А Пахом Рыжка, воевода?
– Сбежал, собака, – в сердцах махнул скомканной в руках шапкой Фрол.
«Да что же делать?!»
– А Дедята?
– Дедята из тех, кто на торг явился, на стены людей расставляет. Но броня худая, стоять не с чем.
– Послать попов к буянам надобно, чтоб образумили, как отец Патрикей вчера, – Дарья судорожно соображала, как лучше поступить, и подсказать-то некому. – И за Дедятой послать, да пусть поможет Божена с теткой сюда переправить.
– Он сказал, что силы на их охрану тратить не станет, пусть сами выкручиваются, чай, не дети малые. А как ушкуйники съедут, тебя охранять придет.
И Дедята с норовом. Да как их всех утихомирить, да в одной упряжке тянуть заставить?
– Ну, чего истуканом стоишь, отворяй уже, глянем, сколько чего, – прикрикнула Дарена на ключника, срывая на нем раздражение.
Горяй дернул массивную дверь за кольцо.
– Ну и ну, – пробасил он, отступая.
– Чего там? – обходя Горяя, попытался ближе протиснуться и Фрол.
– Вот, – двойным подбородком указал ключник.
Дарья тоже заглянула в открытую дверь. Подклеть была пуста, ни ржавого шелома, ни гнутого меча, ни даже единого колечка от брони, ничего.
– Как же? – чуть не плача простонала Дарена. – Куда ж ты смотрел?
– Так как князь Ростислав сгинул, сюда никто и не хаживал, без надобности было.
– Куда же оно делось? Ведь я же помню, здесь столько всего лежало! – Дарья задыхалась от безысходности, все, казалось, против нее.
– А я видела, видела, – как из ниоткуда, у плеча появилась нянька Вторица. – Княгиня Евфимия все на возы велела погрузить, великому князю Юрию отдарок за приют. И приданое твое вывезли.
Дарье оставалось только сокрушенно вздыхать. Она осталась одна, без воев, без оружия, в охваченном смутой граде. А, может, бабка права, к чему продлевать агонию? Зачем в ступе воду толочь, масла не сбить, все напрасно.
– Зови светлую княгиню трапезничать, – выдохнув, махнула Дарья Вторице. – Дедяте передай, – обернулась к Фролу, – пусть вилы, ухваты, топоры, ну и еще чего там есть, готовят. И пусть все же поможет Божену, скажи, крестница его об том молит.
За трапезой Евпраксия сидела так же замороженным сухим древом, шамкала беззубыми губами и почти ни к чему не притрагивалась. Дарена ерзала на лавке, прокручивая в голове только одну мысль – что же делать?
– А может вече собрать? Ну, чтобы примирить всех, разъяснить…
– Чтоб они глотки друг дружке прямо у божьего храма начали резать? – усмехнулась Евпраксия.
– Ну, разве нельзя вразумить, у отца Патрикея же вчера получилось?
– Пироги горчат, – отодвинула Устину сдобу Евпраксия, – горькое все, даже мед.
«Ну, отчего же она не поможет, ну, ведь она опытная, столько лет за спиной сына градом вертела? Чего ж сейчас?» – Дарья с тоской посмотрела на то, что осталось от некогда грозной княгини.
– Ну, нельзя же так, взять да руки опустить?!
– Так не опускай, кто ж тебе не дает? – усмехнулась старуха. – Иди, увещевай, проси, в ножки можешь им бухнуться.
Помощи с этого края не будет. И снова накрыла тоска и беспомощность.
– А кума сказывает, что дурные людишки из Ильи Пророка иконки да кадила повынесли, – подала голос от двери Вторица, подливая масла в огонь. – Нехристи проклятые. Суда божьего на них нет.
Получается – грабеж не стихает, а лишь набирает обороты, а они здесь смиренно пироги жуют! Дарья вскочила, устремляясь к двери, но в дверном проеме появилась высокая фигура Микулы. Княжья дочь невольно отпрянула назад, сбивая дыхание.
– Прощаться пришел? – насмешливо проговорила Евпраксия, с аппетитом кусая только что отвергнутый пирожок.
– За платой за простой пришел, как обещано было, – спокойно отозвался ватаман.
Дарье показалось, что меж ней и Микулой разверзается пол. Какое разочарование! Да нешто он не видит в каком они положении, чтобы еще и платы просить?! Да как он может? Да как можно было такого любить?!
– Коробов тех нет, невестка с собой увезла, – с издевкой ответила старая княгиня, щуря глаза, – но уговор есть уговор, можешь походить да присмотреть себе, чего хочешь, – она широким жестом провела вдоль пустых стен. – Тут у нас людишки иконы из божьего храма выносят, так, может, и ты чего возьмешь, царские врата с петель ладно снимаются, – княгиня выжидательно посмотрела на ватамана, ожидая ответа на оскорбление.
Микула, пододвинув лавку, нагло сел за стол и тоже стал жевать румяный пирожок. Дарья осталась соляным столбом стоять посередине трапезной, ноги не двигались, мир кололся на части, с гулким эхом обрушиваясь в бездонную пропасть.
– Златых врат мне не надобно, – подлил себе кваску Микула в Дарьину чашу, – я коней из княжих конюшен заберу.
Коней?!! Последнее ценное, что не успела увести Евфимия! Дружины нет, брони нет, оружия нет, а теперь еще и коней заберут!
– Коней не дам! – с яростью выкрикнула Дарья, сжимая кулаки. – Нам кони самим понадобятся. Ну, что ты молчишь?! – подлетела она к бабке и без всякого почтения дернула ее за рукав. – Ну, скажи же ему, ну хоть что-нибудь?!
– Пусть забирает, – отмахнулась Евпраксия.
– Да как забирает! Не дам. Слышите вы, оба?! А я не дам. Я народ соберу, мы у конюшен с вилами встанем. Не дам коней! Не дам?! – она с яростью грохнула кулачком по столу, отчего крынка с квасом опрокинулась, а пенистая жидкость стала разливаться широким кругом, закапав Микуле свиту.
– Дурная девка, – выругался Микула, отодвигаясь от стола и стряхивая капли с одежды. – Кони мне нужны, в дозоры выезжать, наши по высокому снегу ходить не обучены, – укоризненно посмотрел он на Дарью. – Остаюсь я.
Остается?! Да как же жалко, что крынка уж опрокинулась, да как же хочется вылить ему квас еще и на кудрявую голову. Остается он! А сразу нешто нельзя было этого сказать?!
– С чего бы это? – приподняла седую бровь старая княгиня.
– Крест целовал, что до весны останусь. Не хочу клятвы преступать, – медленно проговорил Микула, уже не глядя на Дарью.
– Я с тебя клятву снимаю, – хрипло проговорила Евпраксия, убивая последнюю надежду для града.
Да что с ней? Зачем она так?! Дарья посмотрела, как бабка мелкими движениями рвет пирожок на крошки, раскладывая их в рядок. Да она из ума выжила от горя?! Как же Дарена этого сразу не заметила?! На глаза навернулись слезы, только бы Микула не заметил.
– Я с себя клятвы не снимаю, – где-то над ухом пролетел ответ ватамана.
– Да я от своего слова должна отречься, – зло улыбнулась Евпраксия, – унука моя, что тебе обещана, сбежала да сюда уж не вернется.
– Шутил я, чтоб спесь с тебя сбить, – так же дерзко улыбнулся и Микула, – жена мне не нужна.
Сердце Дарены кольнули тоненькие ледяные иголочки.
– Она теперь здесь хозяйка, – равнодушно кивнула Евпраксия в сторону Дарьи, – коней тебе даст, коли столкуетесь.
– Ну, так прикажи, добрая хозяйка, коней запрячь, имей милость, – потешаясь, нарочито вежливо проговорил Микула, кланяясь княжьей дочке в пояс.