– Прикажу, – сухо ответила Дарья.
Они вдвоем вышли из трапезной и молча пошли к конюшням, меж ними из распахнутых где-то внизу дверей летел сквозняк. У гридницы ватамана нагнали его сотники.
– Что прикажешь? – с готовностью спросил седовласый Вадим.
– К ополченцам приставить мужей по опытней, пусть обучают. Коней сейчас гляну, потом к дозору готовить. На стенах караулы усилить. Сани с пристани в град втащить, да городню начинайте там возводить, а то гуляй – не хочу. По селам еды в запас закупить, осада затянуться может. И еще, смутьяна того, что коробейник, повесить на торгу, да не снимать, чтоб в назидание было.
Вот так, легко у него все и просто. Какая там из Даренки хозяйка, вот он, хозяин, рявкнул – и все побежали исполнять. А хозяйкой Дарье уж не быть, не нужна ему в дому хозяйка.
Они остались одни, в той самой клети, где когда-то поцеловались в первый раз. Сейчас здесь было темно и мрачно. Микула неожиданно притянул Дарью к себе и принялся жадно целовать. Она растерялась, не зная, как себя вести, оттолкнуть или раствориться в поцелуе. А губы были такие горячие, требовательные, бесстыжие. Как не похож был этот поцелуй на прежние. Ласки стали смелей, откровенней, выставляя все желания. Мрачная комната начала кружиться в водовороте новых неведомых ощущений, а сердце готово было, раздвинув ребра, выпрыгнуть наружу.
– Придешь сегодня ночью погреть? – прошептал Микула, целуя тонкую мочку уха.
– Замуж больше не зовешь? – поймала Дарена его голову ладонями и внимательно посмотрела в волчьи очи.
– Замуж зовут, чтобы жить, а я умирать остался, – так же серьезно глянул он на нее в ответ, – зачем мне жена? Придешь?
– Так вот какую ты плату на самом деле просишь, – расцепила его объятья Дарья, с обидой поджимая губы.
– Да не так уж и велика, – холодно отозвался Микула и, развернувшись от конюшни в другую сторону, зашагал прочь, оставляя Дарью со своими мыслями… и выбором.
Глава XXVIII. Ночка
Дарья сидела, немигающим взглядом глядя на лучину. Ночь надвигалась быстро и неотвратимо. В душе черным варевом мешались разочарование, обида, злость, стыд и еще много всего. Должна ли она повторить судьбу матери? Надо ли ей жертвовать честью ради града? Оценят ли они ее жертву? Нет, лишь втопчут в грязь, смакуя ее падение. Она не княгиня, и даже не княжна, чтобы нести тяжесть власти. Почему они на нее так легко все взвалили, чего от нее ждут? Она теремная девка и мира не знает. И его, как оказалось, совсем не знает… А он жестокий, холодный, злой… волк. И ведь он про то ей толковал, да только она желала слушать только свое глупое сердечко.
– А правда, что ватаман вятский остается? – робко заглянула в комнату Устя.
– Нет… наверное, не знаю, – треснувшим голосом отозвалась Дарена.
От нее все зависело, лишь от нее. И жизнь милой Усти тоже, которой Дарена уже разрушила бабье счастье. Она все разрушает и ничего не может, беспомощная и никому не нужная, строит дом на зыбком основании, чтобы первый ураган снес его и развеял по свету. Ну, погубит себя, так никто и не удивится – как мать, злополучное яблоко от яблони далеко ли катится, а души невинные можно спасти, попробовать спасти… мальчишек смешных, что горку на посаде накатали, Устю, старика Патрикея, да мало ли кого еще.
Дарья подхватила тяжелую шубейку, накидывая на хрупкие плечи.
– У Евпраксии заночую, чудит старая, – кинула на вопросительный взгляд Устиньи и побежала в ночь.
– Сопроводить надобно, опасно, – полетел за хозяйкой наученный горьким опытом Фрол.
– Мои вороги все во Владимир съехали, кого мне теперь бояться? – усмехнулась Дарья. – Спать ступай.
– Но… – начал было Фрол.
– Велю! – грозно прикрикнула Дарена и, отвязавшись от гридя, завернула совсем не в сторону покоев бабки.
Только бы никого не было на карауле, что она скажет его воинам, как они на нее посмотрят? Да плевать! Она летела в пропасть, падала туда, откуда уже не подняться.
Никого на половине ушкуйника из бодрствующих не было. Кажется, ватаман отправил всех караульных в дозоры. Дарья остановилась в полумраке, вспоминая, которая комната Микулы. Эта? А если не она? Стало боязно, подсознание просилось повернуть назад, но разум был слишком упрям. Дарья толкнула дверь, та с насмешливым скрипом отворилась.
Одинокая свеча у изголовья кровати да тусклая лампада в красном углу, широкое ложе – это та самая комната, но в ней никого не было. Дарья выдохнула с облегчением. Ну, она приходила, как сговаривались, кто же виноват, что его где-то носит? Никого, вот и славно, надо уходить. Дарья развернулась на цыпочках.
– Погреть пришла? – откуда-то сбоку раздался голос Микулы, заставляя вздрагивать.
Ватаман тихонько стоял справа от двери, облокотившись о стену и рассматривая гостью бесстыже-откровенным взглядом.
– Пришла, – как можно тверже проговорила Дарья.
– Так чего стоишь? – усмехнулся он, отделяясь от стены.
– А чего ж делать? – срывающимся голосом проговорила Дарья, чуть отступая.
– Раздевайся да ложись, – кивнул он на ложе.
Дверь была открыта и манила сбежать. Совсем не так все происходило, как ранее представлялось. Где же нежность да теплые поцелуи, или то для чистой девы положено? Дарена стояла, не двигаясь.
– Женой не захотела стать, а полюбовницей пришла, – зло проговорил Микула.
– Так нешто ты мне выбор оставил? – тоже разозлилась Дарена.
– Выбор всегда есть, – рыкнул он. – Ложиться-то будешь, спать уж охота? – он нарочито зевнул.
– Дверь затвори.
Дарья скинула шубу на короб, распахнула запону, оставшись в одной сорочке.
– И это тряпье снимай, не люблю того, – равнодушно бросил Микула, затворяя дверь, та закрылась с ворчливым скрипом, словно говоря – грешники вы оба.
Дарена дунула на свечу, комната погрузилась во мрак, лишь в углу неясной точкой мигала затухающая лампада.
Сорочка упала куда-то на пол, обнаженная спина почувствовала мягкий обволакивающий мех. Дарена натянула одеяло по самые уши, уставившись немигающим взглядом в черноту потолка. Сбоку раздавался легкий шорох, это разоблачался Микула. Сердце снова стало отчаянно стучаться о грудную клетку. Ложе чуть прогнулось, принимая хозяина. Микула так же лег на спину, закинув за голову руки, Дарена, чуть повернувшись и скосив глаза, видела его крупный профиль. Так они и лежали, каждый думая о своем. Сердце потихоньку вошло в ритм, на ресницы стала падать дремота.
– Греть-то будешь, али бревном лежать? – долетели ехидные слова.
– Тут не студено, – огрызнулась Дарена, отворачиваясь на другой бок.
– То-то ты в одеяле затерялась, – проворчал Микула, широкой ладонью притягивая ее к себе.
Сердечко снова пустилось вскачь. Дарена брыкнулась, вырываясь, он сделал вид, что отпускает, но как только она почувствовала себя победительницей, снова прижал к себе. Игра его забавляла. «Чего уж теперь?», – про себя вздохнула Дарена, и развернувшись к нему, сама коснулась его губ. Сначала робко, потом горячей, потом до одури горячо, вкладывая в поцелуй весь свой страх, обиду и… взявшуюся откуда-то женскую страсть. Микула растерялся, шумно выдохнул, мурлыкнул довольным котом, шепнул: «Ладушка моя», или Дарене то почудилось. Пара слилась в единое целое, молча, ничего уж не говоря, медленно и болезненно-тягуче, с опухшими губами и ломотой в теле. Горько и сладко одновременно. «Да и ему пусть так будет», – вцеплялась она пальцами в густые кудри, уж как давно ей хотелось то сделать. Он терпел, глубоко дышал и не отпускал, даже когда уж можно было, продолжал крепко держать в объятьях.
– Мне идти нужно, – шепнула она, пытаясь разжать его пальцы.
– Нет, – рявкнул он, зарываясь носом в мягкие пряди ее волос.
– Пусти, скоро челядь пробудится.
Он словно и не слышал, гладил шершавой мозолистой ладонью.
– Не смогу я с тобой по утру обвенчаться, – выдохнул через силу.