– Ну, если, как ты хочешь, через чащу, оврагами да буреломами, так без коней и проще?
– Думать надобно, Дедяту привлечь, он здесь небось каждый куст знает.
Лес начал редеть, сквозь толстые стволы открывалась речная пойма, с очередной петлей извилистой Клязьмы. За рекой белела широкая равнина заливного луга.
Конь под Микулой обрадовался вольному простору, и припустил, ровняясь с конем Проняя.
– Нельзя туда, – остановил Проняй, – там бредет кто-то. Не могу рассмотреть пока.
Микула с трудом придержал коня. Проняй спешился, и хитрым лисом, сильно пригибаясь к земле, заскользил к опушке. Микула тоже с нескрываемым облегчением соскочил со своего норовистого гордеца, привязал его к дереву, и начал красться вслед за доброхотом. Остальной дозор остался ждать приказа.
Сколько Микула не присматривался вдаль, напрягая глаза, никакого движения на равнине он разглядеть не мог.
– Да может тебе почудилось, там же нет никого?
– Идут, не пойму – один или двое, или один с собакой. Второе пятно уж больно маловато.
– Да люди ли то? – Микула проследил за указательным пальцем Проняя.
Да, там действительно была какая-то тень, маленькое черное пятнышко с неровными краями.
– Дети, это ж дети! – Поднялся из сугроба доброхот.
– Да быть того не может, откуда б здесь детям взяться, в дне пути от града? – проговорил Микула, но и сам теперь четко различил две крошечные фигурки. Одну повыше, другую совсем уж маленькую.
Он уже собрался бежать за конем, но Проняй предостерегающе остановил.
– Не спеши, ватаман. Ловушка может быть.
Дети пересекали равнину. Старший волочил за руку младшего, младший время от времени упирался и падал на снег, старший терпеливо поднимал его, наклонялся, очевидно что-то говорил, и снова тащил меньшого вперед. Микула вертел головой, пытаясь разглядеть еще кого-либо, тайного врага, погнавшего детей по бескрайней равнине, но взгляд натыкался лишь на камыши и чахлый кустарник.
– Едем? – вопросительно обернулся ватаман к доброхоту.
– Еще б подождать, – покачал головой осторожный Проняй.
И тут Микула узнал старшего мальчика. Да может ли такое быть?!
– Ярослав!!! – заорал Микула, что есть мочи, прикладывая ладонь ко рту.
Мальчик резко остановился, завертел головой. Неужто услышал?
– Ярослав!!! Быстрее, туда!
Все завертелось, отряд спешно начал спускаться на равнину. Конь, словно почуял, что сейчас баловаться не стоит, и пошел ровно, без скачков.
– Ярослав! – еще раз крикнул Микула, чтобы мальчонки не испугались вооруженной ватаги.
Юный князь, поворотившись к брату, стал указывать на приближавшихся всадников и приветственно замахал шапкой. «Откуда они здесь? Что могло произойти? Где княгиня с княжной?» Микула ускорил бег коня и добрался до детей первым. Спрыгнул почти на ходу, подлетел к бедовым скитальцам, падая на колени. Ярослав доверчиво кинулся Микуле на шею, шмыгая носом и борясь с подступающими слезами.
– А я д-думал, н-не дойдем, темнеет уже, – пролепетал он.
– Руки, ноги чуете? – стаскивая рукавицы, кинулся осматривать кожу на детских пальцах Микула. – Княжич, иди-ка тоже погляжу, – притянул он к себе и испуганного Михалко. – Пальцы на ногах чуешь, пошевели? К лесу да огонь разводить! – рявкнул Микула на своих воинов.
Одной рукой он подхватил Ярослава, усаживая перед собой в седло. Вадим принял меньшого Ростиславича. Тронулись.
– Мать где? – осторожно спросил Микула, опасаясь самого худшего.
– Во Владимире, наверное, уже, – снова шмыгнул носом Ярослав.
– А вы что ж? – не понял Микула.
– А я не могу из града бежать, я ж князь, куда мне бежать? Да я матушке говорил, а они меня силком тащить. Ну, я дорогой и сбежал, как на ночь лагерем стали. А Михаська за мной увязался, чуть не выдал меня, пришлось с собой тянуть, намаялся с ним, – как старичок ворчливо посетовал Ярослав, – то ему пить, то есть, то полежать.
– И что же вы так пешими и шли?
– Да нет, так бы нас поймали, у нас конь был. Только он ногу сломал, а мы в сугроб упали, мы-то ничего, а конек не смог идти. Михаська плакал, – Микула понял, что и Ярослав рыдал навзрыд, голос у мальчика снова задрожал, – а нам идти нужно было, нельзя нам было там оставаться. Мы же правильно сотворили?
– Правильно, – погладил его по голове Микула.
– Его должно волки съели, – всхлипнул Ярослав, – а нельзя ли людей отправить посмотреть? – робко попросил он.
– Пошлем, сейчас костер разведем, покормим вас, и пошлю. Мать-то не жаль было?
Ярослав сокрушенно опустил голову.
– Жаль, да что ж делать, коли мне в своем граде нужно быть? Не правильно я сотворил? – он опасливо посмотрел на ватамана.
– Да ка бы знать, как оно правильно, – вздохнул Микула.
Костер заиграл яркими всполохами. Вечер за спинами у людей сразу стал гуще, чернее. Князь с княжичем жадно жевали сухари и тонкие ломтики сала. Михалко, отогревшись, стал хныкать и проситься к матушке.
– Говорил тебе, не ходи за мной, чего теперь ныть? – назидательно проговорил Ярослав.
«Вот значит, как все вышло, – размышлял Микула, разглядывая братьев ладушки. – Что же Евфимия, и в самом деле, не послала погоню за сыновьями? Неужто спокойно дальше во Владимир поехала. Да быть того не может! Детей она любит».
Ответ открылся под утро, когда из дозора к разбитому в лесу стану вернулись вои.
– Коня волки загрызли, – доложил Проняй. – Вещи князя, что к седлу были приторочены, разбросаны.
– Бог мальчонок спас, – осенил себя распятьем Вадим, – на волосок от беды были.
Микула мрачно молчал, разглядывая искры костра. Его люди тоже выжидательно замерли.
– Погони не было? – наконец спросил он.
– Была, до поляны, где коня загрызли, потоптались и назад поехали. Должно решили, что детей волки загрызли.
А теперь, как и пред Ярославом, пред Микулой стоял трудный выбор – надо ли посылать во Владимир весть, что Ростиславичи оба живы?
Глава XXX. Похлебка
Старая Евпраксия душила внуков в объятьях, не стесняясь текущих по щекам слез. Дарья никогда ранее не видела, чтобы бабка плакала, даже на похоронах сына – всегда закрытая и сдержанная, не желающая показывать слабость, но что-то видно сломалось от пережитых потрясений. В беспокойно суетящейся старушке с бегающими подслеповатыми очами Дарья с трудом узнавала некогда железную княгиню.
– Князья мои светлые, ангелочки мои, явились… – слабым стонущим голосом выговорила Евпраксия, проводя сухими пальцами по нежной коже детей, – явились за град пострадать, новыми страстотерпцами Борисом и Глебом стать.
– Я к матушке хочу, – испуганно пискнул Михалко, отшатываясь от бабки и вцепляясь в подол Дарьи.
– Да зачем тебе та беспутная матушка? Будешь с батюшкой скоро. Скучаешь по батюшке?
Михалко, интуитивно осознав, чего от него ждут, согласно кивнул.
– Вот и славно, – подалась вперед Евпраксия, выставляя острый подбородок. – Скоро встретитесь в райских кущах. Хочешь с батюшкой по облачкам погулять?
– Хочу, – ничего не понял внук.
– Устала светлая княгиня, заговаривается, – зашептала Дарья на ухо побледневшему до беленого холста Ярославу, – отдохнет да станет прежней. Все наладится.
– А ты на кущи райские не надейся, – развернулась к унуке Евпраксия, цепко оглядывая девичий стан, – не раскаявшихся грешниц туда не берут. А ты ведь не раскаиваешься?
В уголках изогнутых губ Евпраксии заиграла усмешка. «Неужто все ведает?» – закрался страх, но Дарья усилием воли смогла его перебороть.
– Нет, не раскаиваюсь, – смело посмотрела унука в маленькие бесцветные глазки бабки.
– А раз не раскаиваешься, так держи его крепче. Экую мы охоту с тобой затеяли, – Евпраксия отступила от внуков, усаживаясь на лавку. – Знала, что не устоит, а трепыхался-то как, пыжился, – она нервно хохотнула. – Показала тебя, поманила, намекнула, что за другого отдам, да за тот сапог, что тертому лаптю не чета, вот и прилетел обратно, как миленький. Мужички-то уж больно незатейливы, коли баба рядом посмазливей, – и снова скрипучий злой смех. – И этого матерого надобно на заклание, – уже ледяным утробным гласом добавила Евпраксия. – Хорош улов, славная добыча. Ростислава моего тоже на жертвенный алтарь бросили, а теперь твоего очередь.