Холопы сорвались с места, притащили с трудом вошедший в дверной проем стол. Дарья подчеркнуто неспешно принялась выкладывать принесенные гостинцы.
– Похлебку подогреть надобно. И рушники несите, да воды теплой.
– А, может, милостивая хозяйка, еще браги выставить? – услужливо предложил Ратша.
– Вот этого не надобно. А чего там из одежи не хватает? Открывай короб, гляну, – понесло Дарью, просто надо было чем-то заняться, чтобы убить неловкость.
– Да всего хватает, да многого-то и не нужно, не любит хозяин того, – послушно открыл крышку короба Ратша.
Дарья перебрала нехитрый скарб Микулы – княжий корзень, пару чистых, но уже поношенных рубах, свитку, порты. Да нешто пристало ватаману да боярину в такой-то ветоши ходить?
– Я челядинку пришлю с одежей. А сапоги на смену есть, а ну как изорвет? – вопросительно уставилась она на денщика.
– Так вроде те еще крепкие, – пробубнил Ратша.
– Вот, возьми, – Дарья отстегнула калиту, – завтра на торгу новые купишь. И чтоб не хуже новгородских.
– Ну, таких-то на вашем торгу не найти, – смущенно улыбнулся денщик, – таких-то сапог, как в Новгороде Великом шьют…
– А ты уж расстарайся, вдруг все ж сыщутся, – горделиво выпрямилась Дарья и натолкнулась на насмешливый взгляд Микулы.
Он стоял в дверях, привычно облокотившись о косяк и по-кошачьи прищуривая глаза.
– Мне хозяйка сама дала, да я не хотел брать, – испугался Ратша, что без спроса Микулы взял серебро. – Велела так.
– Ну, раз велела, так бери, – хмыкнул Микула.
– И скажи холопам, чтоб помалкивали, – краснея под внимательным взглядом Микулы, проговорила Дарья.
Микула, лениво отступив, махнул головой денщику, мол, выходите уже. Ратша и холопы, спешно поклонившись, вылетели из горницы, заботливо прикрывая за собой дверь.
– Я поесть тебе принесла, – пролепетала Дарья. – Да я не знала, что они здесь. Похлебка и пироги, – совсем уж тихо проговорила она.
Микула широким шагом подошел к ней, сгреб в объятья и, обдавая учащенным дыханьем, повалил на кровать.
– Ладная моя хозяюшка, – зашептал он.
– А поесть, стынет же? – выдохнула Дарья, подставляя горящие щеки поцелуям.
– Потом, позже. Соскучился крепко. А ты скучала ли по мне?
– Да зачем же спрашивать, коли и так ведаешь?
– Просто слышать хочу, – и взгляд напряженный, недоверчивый.
– Скучала, – призналась Дарья.
«Ну, отчего же она твердит – на заклание? Ну, я же все ему готова отдать, да что не попросит», – повторяла Дарья про себя, с нежностью оглаживая покатые плечи и откликаясь на каждую ласку. Вот только непрошенная слеза уж скатилась куда-то под подбородок.
– Ну, чего ты? Не скажут они никому, люди верные, – по-своему истолковал ее слезы Микула, высушивая их губами. – Испугалась?
– Да, – кивнула Дарья.
– Не бойся, ничего не бойся, я тебя сумею спасти.
– Себя береги.
Глава XXXI. Обиды
Забирать во Владимир князя с княжичем приехал дядька Ярослава Пахом Рыжка. Явился ночью, под покровом темноты, опасаясь расправы гороховчан, да и есть чего опасаться – воевода, бросивший град, имеет ли право на снисхождение? Грузный, мучающийся одышкой, Рыжка тяжело повалился на лавку, жадно хлебнув мясистыми губами сбитня прямо из крынки.
– Княгиня Евфимия требует сыновей ей возвратить. Вот послала, – кашлянул он, обводя взглядом собравшихся.
Евпраксия восседала за столом на княжьем месте, по правую руку от нее усадили Божена. Посадник сверлил бывшего дружка презрительным взглядом и недовольно хмурил густые брови. Дарья занимала место, некогда принадлежавшее Евфимии. Было неуютно, но бабка настояла. Микула, привольно рассевшись на соседней лавке, цедил из чаши хмельное и казался абсолютно равнодушным к происходящему действию.
– Так что… уж соберите, отъехать сегодня нужно, – добавил Рыжка, утирая усы.
– А разве унуки не с ней? Она что ж, детей растеряла? – наигранно-удивленно округлила очи Евпраксия.
– Прости, светлая княгиня, но до обид ли сейчас? – Рыжка тревожно оглянулся. – Юрия Великого рать поганые под Коломной разбили. Крепкая сечь была. Несть числа им. Поспешать надобно, скоро дороги перекроют, тогда уж не вырваться.
– Ну, коли Юрия разбили, так пусть у Юрия голова и болит, – ровным по-молодому твердым голосом проговорила Евпраксия. – Выступать надо было раньше, когда рязанцы на подмогу звали.
– Да что теперь прошлое поминать да локти кусать, – возразил Рыжка. – Об этом дне следует думать. Заслона нет, поганые, что тараканы, во все стороны разбегутся. Надежней во Владимире затвориться, чем в малом Гороховце чуда ждать. Себя не жаль, детей пожалейте.
– Они не дети, они князья, – повторила Евпраксия сотни раз произнесенное ей заклинание, – и место их в граде.
– Но Михайлушка к матушке просится, – попыталась возразить Дарья, чувствуя смятение.
– Да тут полно мамушек да нянюшек, – гневливо отмахнулась бабка. – Зачем им худая мать, что чад своих по дороге утеряла?
– Опомнись, светлая княгиня, нешто сердца у тебя нет? – нарушая приличия, пошел в наступление Рыжка. – День и ночь слезы светлая княгиня Евфимия проливает, душу рвет. Отпусти, а как гроза минует, так целыми и невредимыми воротятся.
– Не отпустим мы князя, – подал голос Божен, опираясь о стол тяжелым кулаком. – Княжича можно и пустить, мал еще, а князь Ярослав должен при своем граде быть. Народ только духом воспрял, лицезрев светлейшего. А утечет опять, смута новая начнется, а нам сейчас того нельзя.
– Так ночью ежели выедем, кто ж узнает, что его в граде нет? – напирал Рыжка, обращаясь уже к Божену. – Не сказывайте и все тут.
– Врать не обучены, это ты у нас из лжи кружева, что девка, плетешь, – уколол бывшего дружка Божен.
– Красуйся – красуйся, умник. Как городня запылает, посмотрим, как ты запоешь, – разозлился Рыжка. – Матери детей отдайте!
– Нет! – рявкнула Евпраксия. – Это ей покажешь, – сунула она под нос воеводы кукиш.
– Ну, хоть ты им скажи, Дарья Глебовна, – развернулся Рыжка к Дарье. – Нешто можно деток губить? Да и сама сбирайся, княгиня Евфимия и об тебе печалилась, сказывала – и Даренушку с собой зовите, пусть с племянниками приезжает. Али тебе погибать здесь охота? – Рыжка тяжко вздохнул и вытер пот с мясистой шеи.
– Охота, – насмешливо ответил за Дарью Микула, – тут полный град праведников, скопом на небо пойдут.
Гневные очи княжьей дочки встретились с веселыми очами ватамана.
– Михалку надобно к матушке отпустить, – ровным голосом повторила свою просьбу Дарья, – а Павлуша свой выбор сделал, тут уж пусть княгиня Евфимия не серчает.
– Никто отсюда не выедет! – рявкнула Евпраксия. – Вот мой сказ, а ты пес плешивый, можешь отправляться да так ей и передать, – пренебрежительно махнула она рукой Рыжке. – Хочет с детьми быть, пусть возвращается.
Дарья, наплевав на приличия, ближе придвинулась к Микуле.
– Ну, скажи ты ей, надави, как только ты можешь, – зашептала она, – пусть Михалку отпустит. Он же дитя совсем.
– Князя и княжича не выдадим, – холодно произнес Микула, не обращая внимание на просьбу Дарьи.
Евпраксия довольно улыбнулась. Дарья с обидой отсела от ватамана, больше на полюбовника не оборачиваясь. «Ему-то какая разница, где Михайлушке быть, чего он вообще на сторону бабки встал? Да лишь бы все поперек моего!»
Рыжка вышел вон с видом – ну, что ж, то ваше дело, я старался. Дарья поспешила тоже уйти, злость на Микулу рокотала, готовая выплеснуться наружу.
Дарья почти побежала к своим покоям, хотелось затвориться и никого не видеть, забыться от постоянных дум и выбора – как лучше да правильней. А откуда ей знать – как правильно, коли даже почтенные мужи споры ведут? «Но, гляди ж ты, как этот вятский лапоть с княгиней спелся! Нешто нельзя было хоть разочек на мою сторону встать, да просто смолчать, мол, дело не мое? Так нет же, не таков он. Вот тебе, получи, Даренка, мне твои просьбы – что вешняя вода, пробежала, да и нет ее».