– Благодарствую, благодарствую, – кинулась благодарить матушка Терешки.
Обоз двинулся дальше, но ехавший до этого в стороне Ратша теперь упрямо вел кобылу рядом с санями, недовольно дергая усами. «О-о, так вон какой у него интерес, – вынырнула из своих переживаний Дарья, внимательно разглядывая зардевшуюся Устю, – уж и про Торжок ей успел напеть. Ну, теперь-то я ошибок не наделаю, пока не посватается, близко не подпущу».
– Устя, сядь на тот край, – ехидно произнесла Дарья, – а то Михайлушке потешек твоих не слышно.
Чужие любовные страдания чуть отвлекли. Мир уж не казался таким мрачным, а, может, все образуется, вернется за ней Микула, поедут на Вятку. Ватаманша – смешно, да был бы ватаман рядом.
Стародуб, как и Гороховец, готовился к осаде. Ставили надолбы, рубили засеки, лили колодезную воду, превращая края рвов в неприступную ледяную стену. Всюду царила нервная суета и тревожное напряжение. Постоялые дворы оказались забиты беженцами с юга, но проситься на двор к князю Дарья не захотела. Вои остались ночевать за городом в телегах, а хозяйке с княжичем и челядинкам Ратша исхитрился найти избенку на посаде. Круглолицая баба сетовала гостям, что посадские избы собрались жечь, чтоб крепче держать оборону, и куда ей тогда деваться с детками и хозяйством, она не знала? У каждого была своя беда.
Спала Дарья тревожно, постоянно просыпаясь. Как же хотелось назад, как перетерпеть, заставить себя двигаться дальше? Ночью все всегда кажется мрачнее и безнадежней. Быстрей бы рассвет.
Рядом вздыхала Устя.
– Хочешь, прогоню его, – тихо прошептала Дарья. – Пусть сами до Суздали добираются, народу нынче много по дорогам бредет, не страшно.
– Да пусть едет, мне до него и дела нет. Одно боюсь, чтоб он ничего худого обо мне не наболтал. Кроме стыда ничего и не чую.
– Пусть только попробует чего ляпнуть, быстро управу найдем. А с денщиком у тебя чего? – осторожно спросила Дарья.
– Ничего, – чуть дрогнувшим голосом отозвалась Устя, – просто говорливый, все про Торжок рассказывает. Да зачем я ему такая-то нужна, уж, наверное, понял все, – она всхлипнула, – позабавиться лишь хочет.
– Ну-у, будет реветь-то. Он вон, при тебе едет, а мне-то что ж делать? – и Дарья тоже судорожно всхлипнула.
– Да все хорошо будет, поганых разобьют, за нами Микула Мирошкинич явится, – теперь кинулась утешать хозяйку Устя, – мы об том дорогой молиться станем.
И снова в путь, все дальше и дальше. Суздаль обошли стороной, Дарья лишь успела различить на горизонте отблеск монастырских куполов. Так же незаметно истаял в стороне и Юрьев-Польский. Теперь Вадим вел обоз более спешно, привалы делали лишь по необходимости, чтобы дать отдых лошадям. Ночевать приходилось чаще среди леса, и лишь изредка знатных путников пристраивали в тесной избе попавшейся на пути верви. К суровым условиям Дарья быстро привыкла, беспокоилась лишь за Михалку, чтобы не застудился. Но здесь Вторица свои обязанности выполняла исправно, в этом ее уж не упрекнешь: кутала дитя, когда надо было, давала побегать, размять ножки, и отпаивала отваром на привалах, чтобы благостное тепло мерно разливалось по венам.
Вадим суровый, даже жесткий с подчиненными воями, с Дарьей все время смущался и отводил глаза, неужели все еще помнил, как неудачно сватала ему Дарью Евфимия? Дарья тоже с ним чувствовала себя неуютно и старалась обращаться как можно реже. То ли дело Ратша! Он так естественно и быстро принял ее безусловной хозяйкой, что Дарья уже и не делала различий между ним и своими гридями, легко раздавая приказы и иногда просто болтая, расспрашивая про вятский край, куда упрямо надеялась попасть.
– А град наш прозывается Болванский городок, это потому, что раньше там капище поганое стояло, – вещал денщик ватаманше, время от времени кидая взгляды на Устинью, – а новгородские находники его штурмом взяли, идолищи разрушили, а храм божий поставили.
– Недоброе прозвание, – вздохнула Дарья.
– Так, там речушка Микульша течет, в Вятку впадает, так по-другому Микульшиным градом кличут. А ватамана нашего, уж не гневайся хозяйка, Микульшей кличут, ну от Микулы озорники переделали. Так вроде как в его честь теперь град зовется. Так вот.
Дарья улыбнулась, представляя, как Микула важно хмурит белесые брови, напуская солидной суровости. Такой родной. И снова слезы защипали глаза.
Расстаться с Терешкой и его семейством не получилось. Они настырно следовали дальше, не отгонять же, все ж свои. Вторица быстро спелась с матушкой дьяка Степанидой, и теперь они, сидя в одних санях, с удовольствием перемывали кости общим знакомым, которых уж вряд ли когда-либо увидят. Казалось, обе до конца не понимали безвозвратности длинного пути.
Терентий с Ратшей боролись за внимание Устиньи. Она вела себя сдержанно и не поощряла обоих. Терентия Устя не простила, а в искренность чувств Ратши не верила.
Очередная ночевка застала путников на подступах к Переяславлю Залесскому. Вадим видел, что женская половина обоза подустала и принял решение переночевать в граде, но дорога оказалась заполнена беженцами, измученные с осунувшимися затравленными лицами бабы и ребятишки шли пешими, чтобы не перегружать и без того едва плетущихся коней и волов. Гороховецкий обоз несколько раз уходил в негустой лес, чтобы обогнать скорбный поток из волокуш и саней. Далекая неясная угроза материализовывалась жуткими рассказами и подгоняла в спину.
– Завтра переночуем за Плещеевым, там вервей полно, – ободрил Ратша, сваливая охапку хвороста, разжечь для баб костер.
Дарье опять не спалось, словно сырой южный ветер сдувал пытавшуюся сесть на грудь дремоту. Под боком сопел ласковым котенком Михалко, мерно выдыхала гревшая княжича с другой стороны Устя, ровно храпели вои, которым посчастливилось не стоять в дозоре, и даже костер потрескивал убаюкивающе – закрывай глаза да спи. Дарья сомкнула ресницы, но теперь ухо ловило все звуки. «Бу-бу-бу», – долетало сквозь богатырский храп, это Вторица и Степанида никак не могли наговориться, видно им тоже не спалось.
– А ведь я такое-то сегодня прознала, – довольно громко шепнула Вторица, и Дарья смогла различить слова. – На ушкуйнике броня Ермилы Смолянина.
– Да быть того не может! – воскликнула Степанида, а Дарья, теряя дыхание, обратилась в слух. Ермила Смолянин – дружинник отца, сгинувший на роковых ловах!
– Наручи приметные, с соколами, – торопливо зашептала Вторица, спеша выплеснуть догадку, – уж я-то дружинников княжьих всех знавала, на дворе-то часто крутились, княжичей до монастыря на богомолье провожали, да и я с ними. Его это, Ермилы, точно тебе говорю.
– Да откуда ж у ушкуев броня покойников?
– Самой то хотелось бы знать, – вздохнула Вторица.
– Нечего языком мести, коли не ведаешь, – резко поднялась Дарья, отчего обе бабы сразу притихли. – Микула Мирошкинич в ловчей стороже ту броню нашел, там и княжеский доспех лежал, муж его для Павлуши обещал привезти.
– Ну, дай то Бог, дай то Бог, – замахала головой вредная Вторица.
«И зачем только брала ее с собой, – расстроилась Дарья. – Микула не может быть связан с убийцами отца, его там в ту пору и не было. Да если бы он был замешан, нешто стал бы открыто броню княжью сыну того обещать? А ежели его люди и сняли с покойников наручи и прочее, так и что ж, мертвым они все равно без надобности, грех-то невелик… для дела же». Все так, все правильно, а все ж становилось как-то гадко. Мало тревог, так еще и эта привалилась, чтобы терзать и без того мятущуюся душу. «А вот возьму, да и спрошу по утру сама, откуда у них чужое добро».
Утро выдалось яркое, слепящее, снежный наст сверкал, создавая уходящую к окоему золотую скатерть, а неугомонные синицы так трезвонили, мельтеша по веткам, словно весна уже стояла на пороге. Бедные, глупые пташки, зима еще возьмет свое, навалится, запорошит, выстудит. Но птицы не могут думать о завтра, это люди постоянно с тревогой глядят в будущее, опасаясь и замирая от страха.