Ворота хоромов Завида были распахнуты, двор пуст. Густые пятна не успевшей запечься крови и скрюченный труп степняка говорили, что здесь шел бой. Микула отчаянно завертел головой. Спрыгнув с коня, побежал к крыльцу. На ступенях лежало грузное тело Вторицы со стрелой в груди, остекленевшие глаза смотрели в небо. Микула, перескочив через мертвую, полетел в горницы. От одуряющего страха, увидеть худшее, к горлу подступала тошнота.
Дом встречал пустотой. Короба и лавки были опрокинуты, на полу валялись какие-то тряпки. Уже пограбили. А люди?! Никого. Ушли? Пленены?!
– Дарья!!! – заорал Микула, срывая голос. – Дарья?!!
Ответом был лишь скрип гуляющей от сквозняка двери. Опоздал! Опоздал!!!
Микула вломился в очередную комнату и застыл, тупо глядя перед собой. На широком столе с горящей свечой в мертвых руках лежал крестный – седые власы аккуратно расчесаны, тело убрано к погребению.
– Вот и свиделись, – горько произнес Микула, бережно поправляя покосившуюся свечу. – Прости, – прошептал сухими губами, поцеловал покойника в лоб и кинулся обратно.
На дворе два степняка пытались заарканить его коня. Неслух брыкался и громко ржал.
– Ко мне! – гаркнул Микула, и конь послушно потрусил к сеням.
Степные воины быстро вскинули луки, целясь. Микула отпрянул за резной столб сеней. Крики, два тела на снегу – это в ворота ввалились ватажники.
– Отходить надобно, – проорал Проняй.
– Наших нет, я жену буду искать! – рыкнул Микула.
– Глянь на след, к пролому сани поволокли и копыта туда идут. Вышли они, должно. Да и Посошка видел, вроде как, шапку Ратши у леса.
– Верно ли? – появилась малая надежда.
– Не ведаю, да мы тут уж ничего сделать не можем, уходим.
Микула в последний раз обернулся на дом детства и вскочил на коня.
– Отходим!
У пролома уже почти никого не было, уцелевшее ополчение и люди самого Микулы тоже начали спешно отходить к лесу, замыкая бегство. Микула пришпорил коня. Сейчас противник очухается и кинется в погоню. Нельзя терять время. Но там ли Дарья, успела ли уйти в лес?! Может, Микула сейчас спасается, а ее уж… Резкой болью снова дернуло плечо.
В лесу народ рассыпался точно горох, каждый выбирал свой путь. В кучи не сбивались, опасно. Микула проскакивал волокуши, сани, вглядываясь в лица. Вот чей-то возок застрял в мятом кустарнике. Маленький росточком возница и худая баба с тремя девками безрезультатно пытались его вытолкать.
Микула с воинами соскочили подсобить.
– Микула Мирошкинич, – робко произнесла одна из девок.
– Параша? – признал дочь Сбыслава Микула.
– Я, – всхлипнула она.
– А отец где ж?
– Не ведаю, меня Терентий Карпыч вывез.
Только тут Микула признал в вознице гороховецкого дьяка.
– Дарья где?!! – накинулся Мирошкинич на Терешку.
– Не знаю, они меня прогнали… из-за Устьки, – залепетал испуганный Терентий, – я у Сбыслава Гордеича служу, уж две седмицы как.
Возок вытащили, Микула поскакал дальше. «Дарья, где же Дарья?! Ну, ежели этот недотепа семейство вывез, ну, не мог же опытный Вадим с тем не справиться?! Ведь он же мне обещал!»
Бежали до ночи, да и в ночи двигались, пока хватало силы. От одной группки беженцев к другой летел слух, что поганые уж добрались до отставших и порубили беззащитный люд. Страх подстегивал. И только, когда плотная мгла крепко застелила дорогу, беглецы повалили в длинный овраг, где безопасно можно было развести костры.
Микула, оставив на Проняя коня, пешим побрел вдоль оврага, вглядываясь в сгорбленные у костров фигуры. «Ежели не найду, вернусь к Торжку. Сейчас дойду до края, и назад». Споткнувшись в темноте, он неловко упал на раненое плечо, невольно вскрикнул:
– А, чтоб тебя!
– Ватаман? – раздалось откуда-то сбоку.
Микула спешно поднялся, оглядываясь. У одного из костров стоял Вадим. Вадим!
– Д-дарья где?! Где Дарья?!! – налетел на сотника Микула, чуть не сбив с ног.
– Вон, спит, – указал Вадим куда-то вниз.
У самого костра на охапке лапника, обнявшись, спали Устинья и Ратша, за ними чуть поодаль, свернувшись калачиком и прижимая к себе Михалку, мирно дремала Дарья, его ладушка, Подаренка.
Микула опустился пред ней на колени, вглядываясь в отсветах костра в любимое лицо. Она словно почувствовала, приоткрыла очи:
– Снишься мне? – улыбнулась краями губ.
– Нашел тебя, – бережно коснувшись кончиками пальцев ее щеки, зарыдал Микула.
Глава XXXIX. Новгород
Степняки гнали несчастных новоторов до Игнач-креста. Несколько раз поредевшей ватаге Микулы, где насчитывалось уже не больше двух сотен, приходилось вступать в бой с передовым отрядом, чтобы дать время беззащитному люду выволочь сани и углубиться подальше в чащу. И всякий раз, когда, торопливо целуя жену, Микула скрывался за деревьями, у Дарьи немели ноги, а слезы начинали душить от нестерпимого волнения. Хотелось мертвой хваткой вцепиться в кожух и не пустить, да она так бы и сделала, ежели б не боялась опозорить мужа пред его дружиной. Нельзя ватаману у бабьего подола сидеть, то понятно.
– Но ты ж пораненый, куда тебе мечом ворочать? – пыталась она все же найти причину ему остаться.
– Как тебя увидел, сразу легчать начало, – отшучивался он, – ничего со мной не случится.
Оттепель наваливалась по-весеннему дурманящим солнцем, снег становился вязким и мокрым. Полозья без конца проламывали корку наста, замедляя движение, оставалось надеяться, что и поганые терпят ту же нужду. Лошади и люди устали, но если поднажать, то можно достичь Новгорода в три перехода. Три дня и спасительные стены великого города примут беглецов. Дошедшим до предела истощения новоторам даже стали мерещиться перезвоны церковных колоколов.
Урывками Дарья сумела рассказать Микуле о последних днях в Торжке: и про то, как Ратша с Устей за день до осады успели обвенчаться, так как хотели помереть венчанными, и про изматывающую оборону, где Дарья наравне со всеми бабами варила смолу и разбирала частоколы, чтобы мужи ими латали проломы. Как не скинула дитя? Только Божьим промыслом. А еще поведала, что при отходе нянька Вторица прикрыла Михалку от шальной стрелы, а ведь Дарья так ее не любила, а вон как вышло. С вновь подступившей дурнотой описала, как пробивались в людском потоке к воротам, и вот что странно – люди не оскотинились, не пихались, стараясь вырваться первыми и отталкивая слабых, а наоборот пропускали друг дружку, помогали отставшим. Не в этом ли величие духа – преодолеть животный страх? «Ладные здесь люди, ладные», – кивала она головой. Помянула, глотая слезы, и Фрола с Якушей, верных гридей, сгинувших, прикрывая обоз хозяйки, молоденькие совсем и ожениться не успели. А еще винилась пред мужем, что не успела похоронить крестного, не вышло.
И только об одном Дарья молчала, стараясь не сталкиваться взглядом с Вадимом. Оба, не сговариваясь, знали, что не проболтаются, но от общей тайны им рядом было не уютно. Обоих терзала жгучая вина, за которую они не повинятся пред Микулой никогда, даже под пытками. И кто больше виновен – Вадим или Дарья, тут уж и совсем ответить сложно. Лучше б Дарья этого не видела, лучше б никогда того не знала – и совесть спокойна и все чинно, вот только вошла она в ложницу к Завиду не вовремя, когда Вадим уж додушивал несчастного старца подушкой.
– Не-е-т! – вырвался из груди стон, но было уже поздно.
– Ему не доехать. Так лучше, – хмуро произнес Вадим, – я клялся ватаману тебя спасти, не его.
– Это я с-смерть п-принесла, – губы не слушались.
– Он не жилец был.
Лучше б этого не видеть! Лучше б не видеть! Бросить деда одного медленно умирать – жестоко, тащить с собой – тоже мука, может так получиться, что придется бросить сани и бежать пешими. Это снова оставить помирать, но уже в диком лесу. Все так, все верно, но правильно ли?