– Княжичу еще жить да жить, – напомнил Вадим и про долг Дарьи.
Она не стала его больше упрекать. Тело обмыли, приготовили к погребению… а дальше все завертелось в буйном хороводе.
Про тетку Дарья не спрашивала. Микула рассказал сам. Крепкая, пышущая здоровьем баба, померла через три дня после отъезда племянницы – встала на службу собираться, упала у лавки, и все. «Царствие Небесное», – только и смогла вымолвить Дарья, Матрену ей было жалко, но простить тетку не получалось, слишком много для княжьей дочки, как оказалось, значил отец, грешный, да свой, родненький.
– Уходят, уходят поганые! Назад поворотили! – пришла радостная весть.
Надо бы обрадоваться, воздать хвалу Всевышнему, но силы покинули несчастных загнанных в леса людей. Каждый вспомнил навеки оставшихся позади, над лесом поплыл бабий плач.
Новгород, такой большой крепкий град, расплескавшийся по обе стороны Волхова, принял беглецов с чувством глубокой вины. Никто не смел поднять очи. «Что же вы не пришли? Ведь мы же посылали?» – вопрошали новоторы, но ответа не было. Каждый спасается сам, чего ж тут не понятного? Град, долго выбирая путь воина или купчины-гостя, предпочел сторговаться, у Святой Софии уже сбирали дары для поганых – откуп, чтоб не трогали. Бог им судья, дали приют и на том спасибо.
Ватагу Микулы на левый берег не пустили: княжна и малый княжич – милости просим, а ушкуйники пусть на правом берегу сидят, от греха подальше. А уж Мирошкиничу так и вовсе в граде не место.
– Да как вам не совестно – он за ваш Новый Торг дружину положил, а вам крыши над головой для его людей жалко? – возмутилась Дарья.
– И на этом берегу крыши есть. Сам князь тут сидит, у него пусть приюта и просит.
– Попросим, – надменно проговорил Микула.
По лицу мужа Дарья видела, что, если бы не отягощенная беременностью жена и уставшие люди, он немедленно бы развернулся и ушел прочь. Вымаливать что-либо было не в его привычке.
Повернув к княжьему городцу, Микула отпустил Дарью вместе с новоторжской посадницей Марфой и еще несколькими боярынями выполнить обет – поклониться за спасение чудотворной софийской иконе «Знамение Пресвятой Богородицы». Взяв Михалку за руку, Дарья пешком преодолела мост и прошла через ворота детинца.
– Еще краше Торжка, – восхитился Михалка, – Дарена, а этот тоже сгорит, да?
– С чего б ему сгореть? Тартары ж назад повернули. Смотри, какое узорочье.
Немытые, в грязной от въевшейся копоти одежде, наскоро перекусившие от выставленных на заставе новгородцами столов, новоторжские бабы заставляли оборачиваться сытых и выхоленных новгородцев. Но никто упреков не чинил, люди почтительно кланялись, сумев разглядеть дорогие кожухи, ряды бус и серебряные перстни на пальцах.
Храмов, в том числе и белокаменных, беленых, было в Новгороде превеликое множество, ушлые купцы, опасаясь грабежей, складывали в церковных подполах товары. Кто ж посмеет ограбить святое место! Хитро придумано. Снег с дорог был тщательно выметен, открывая ровные ряды деревянных настилов, на улицах ни одних простых ворот, все в мудреном узорочье. Чистота, порядок, богатство на показ. А все ж Дарье здесь не понравилось, все было чужим, а еще душа болела об оставшемся черным пеплом на снегу Торжке, с которым она так быстро успела сродниться.
А вот Великая София потрясла, поманила под беленые своды. Мощь, строгость линий, величавость – здесь было все, чего не могло и представить не избалованное впечатлениями воображение гостьи из скромного Гороховца. Дарья долго молилась у чудотворной иконы, аккуратно перечисляя сначала тех, кому желала здравия, потом почивших… и да, упомянула и Матрену, а при имени Солоши не сдержалась и разрыдалась. И не ведала, что так привязана была к сестрице. Надо взбодриться, негоже раскисать под сводами божьего храма.
Прикупив на торгу новую одежу и немного еды, и простившись с новоторжскими боярынями, Дарья с Михалкой побрели в договоренное место, где их уж ждал с возком Ратша. В притороченном позади коробе виднелся куль с мукой и хвосты мерзлой рыбы, как видно, опытный денщик сходил на торг с большей пользой.
– Микула Мирошкинич велел прикупить, – объяснил он. – Там пошарь, светлый княжич, пряник тебе припасен.
Михалко радостно кинулся грызть подарок.
– Как князь встретил? – осторожно спросила Дарья.
– Хорошо встретил, двор дали, места много, уж баню топим. В тепле сегодня спать будем!
Чистая, обряженная в новое Дарья лежала на широком ложе, обнимая Микулу, он медленно водил здоровой рукой по ее шелковым волосам.
– Болит? – проворковала она.
– Почти нет. Уж можно и меч брать, разнежился с тобой, – мурлыкнул Микула, блаженно потягиваясь.
У них уже были краткие торопливые ночки под елками, когда, вжимаясь в снег, они спешили урвать миг для ласки, но так-то, без оглядки, лучше, нежнее.
– Князь тебя и Михалку видеть завтра желает. Готов сродника своего взять под покров на воспитание.
– Нет! – встрепенулась Дарья. – Я его не отдам! Вот еще, у него и родная сестра есть.
– Никто ж не заставляет, – улыбнулся Микула, – это ж он так, из вежливости, кличет. И меня в дружину к сыну своему Александру зазывал.
– А ты что ж? – поднялась на локтях Дарья.
– Домой хочу. На Вятку. Может, потом и приведу ватагу подсобить, а сейчас, как лед растает, кораблики прикупим и прочь поплывем. Али тебе тут приглянулось? Так я останусь.
Дарья оценила, но такой жертвы ей от мужа не требовалось.
– Не любо мне здесь, тоже к Вятке хочу.
– А ежели бодаться придется, там уж другой посадник, должно, сидит?
– Потерплю, все равно осилишь.
Микула раскрыл ей жаркие объятья.
– Только обида у меня на тебя есть, – все ж выдала Дарья потаенное.
– Какая такая обида? – нахмурился Микула.
– К этой рыжей, дочери новоторжского боярина, сватался, а мной сперва побрезговал. Да нешто я хуже, хоть и байстрючка? – выплеснула да отвернулась.
Микула упрямо повернул глупенькую женку к себе:
– Нешто приятно то сочинять, чего и нет? – сверкнула в темноте его белозубая улыбка.
– Но ты же сватался к ней, а ко мне нет, – надула губы Дарья.
– Да как же нет, ежели я к твоему крестному Дедяте со сватом Вадимом ходил, все честь по чести, как положено?
– И что ж Дедята? – засомневалась Дарья.
– Уперся вначале – не ровня наша лебедушка ушкуйнику. Пришлось признаваться.
– В чем? – тихо спросила Дарья.
– Что люба ты мне, от того и надобна.
– Слыхал, как меня чудно теперь кличут? – положила ему голову на грудь Дарья.
– Как?
– Ватаманша, – прыснула она со смеху.
– Да чего ж тут смешного? – с наигранной серьезностью произнес Микула. – Ватаманша и есть.
За окошком громко загорланил петух, возвещая новый день.
Эпилог
Май 1239 г.
Холодный ветер боролся с весной – гнул верхушки деревьев, поднимал зябкую рябь на реке и в клочья рвал сизые облака. Но здесь, на теремном крылечке, за высокой бревенчатой стеной было тихо и уютно. А попробуй-ка, студеный озорник, доберись, схвати за ребра, подуй за ворот – не выйдет.
Микула блаженно закрыл глаза, подставляя лицо робкому солнцу. Хорошо! Рядом тихо пела колыбельную жена, чуть притопывая ногой и раскачиваясь в лад с дремлющей дочерью. Песня журчащим ручейком сбегала вниз по ступеням. Высокий дом с теремом и светлицей Микула велел срубить не случайно, хотел, выйдя вот так на крыльцо, сразу окинуть внимательным взором: двор, крыши посадских изб, торг, пристань и широкую Вятку, и чтоб все беспокойное хозяйство как на ладони. Дарья тоже полюбила сидеть на верхней ступени, спрятавшись от ветра за перилами. Красив Божий мир, смотреть да не насмотреться.
Марьяша чуть поморщилась, заводила широким как у отца носом, вбирая свежий воздух и, смешно зевнув, снова погрузилась в сладкий сон.