Проговорили до полуночи. Я пересказал все столичные новости, егерь, дымя беломориной, поведал немало историй про местный край и озеро.
-Озеро это непростое! - вещал Пафнутич,- Мало, что кругом его леса и болота непролазные, где нечисть и нежить всякая до сих пор водится, так не всякий к озеру выйти сможет. Пытались тут и торф добывать и болота осушить, техники не меряно сгубили. А совсем недавно туристы сгинули! На майские праздники прошли через Гребень в сторону озера, а обратно не вернулись!
- Видели их возле железки - лениво зевая, сказал Степан,- худые были и здорово напуганные. Мне все про гостей в нашей округе ведомо. Участковый пошел спать в сени.
- Врать, конечно, не буду,- егерь опрокинул очередную стопку первача, - сам я раз двадцать бывал на озере, но только зимой. Летом всего один раз, да и то с пожарниками на вертушке, когда в девяносто шестом торфяники тушили. Воду они из озера брали! Тропа есть! Местный Гребеньской дед Савелий еще в войну вместе с партизанами там бродил, да и в старину туда говорят, хаживали - кто за рыбой и зверьем, а еще прадеды рассказывали, что на Камне вечно ведуны селились и хранили тайны озера от посторонних...
С этим мы и заночевали у молчаливой хозяйки Петровны. Спалось сладко, и раннем утром совсем не хотелось вставать. Но сельские жители встают с первыми петухами. Так что, мы, позавтракав, быстро собрались в дорогу. Степан дал нам рацию и наказал с ним связаться, если что, и лихо попылил на старом УАЗике по своим милицейским делам.
Тропа по буреломам и болотам существовала лишь на бумаге Рысева. По прямой прикидке выходило километров пятнадцать, мы же с Пафнутичем отмахали все тридцать, ходя хитрыми лабиринтами среди болот и чащоб. Егерь кряхтел, пыхтел, чертыхался и благоухая бражкой «от Петровны», жаловался мне на смутное время, на работу: «Едри её в корень!», за которую месяцами зарплату задерживают. Матюкал болота, которые ничем не осушить и заезжих браконьеров. Я гораздо моложе егеря, тоже утомился и на очередном привале стал опять про озеро расспрашивать. Пафнутич хмуро жуя «Беломорину», нехотя поведал еще пару мистических историй. Из них я почерпнул, что местный люд озеро не жалует и считает его проклятым местом.
- Может там чудище почище Лох-Несского обитает,- задумчиво ковыряя кирзой кочку, выдал Пафнутич.
Но так как в его байках фигурировали в основном лешие да упыри, я не очень-то и верил старому егерю.
К озеру мы выбрались только к вечеру, изрядно усталые и злые. Вдобавок сильно искусанные крупным местным комаром, который наводил на правдивость рассказов егеря об упырях. Перекусив, старик достал из схрона лодку-долбленку и с моей помощью поволок ее к озеру, бурча: «Что после Савельича не кому за озером приглядывать и имущество в сохранности содержать. Молодежь вся по городам разбежалась, а старикам да бабкам, только что - до почты и автолавки добраться, грибы и ягоды прямо за огородами собирают, в леса да болота кроме него и туристов, заезжих никто и не ходит!» Побросав свои пожитки в челн, мы медленно двинулись вдоль заросшего камышом и кугой берега. Минут через пятнадцать, я заметил очищенный от растительности небольшой заливчик. Так мы и попали на стоянку Алекса. Палатка, лодка-резинка, шмотки его на месте, котелок над холодным костровищем. Я палкой ковырнул плесневелое варево...