Агафья, так звали ту старуху, сообщила прибывшему Дмитро, что с барином приключилась некая беда, и его нужно было проверить, но она не могла попасть внутрь. Парадная дверь была по обыкновению открыта, но вот следующие двери в прихожей пришлось выламывать, так как они были заперты изнутри. Начиная с этого момента турок стал очень скуп на слова, то и дело сбиваясь на бормотание, так что понять его было весьма затруднительно. Он говорил что-то про стены, великанов, замки и горы, а также о том состоянии, в котором он обнаружил дядю, лежавшего ничком на полу в самой дальней комнате второго этажа.
Сперва ему почудилось, что в дом пробрался какой-то зверь и, не сумев выбраться на волю, издох от голода и жажды, но всё же подле его ног лежало человеческое существо. Дядя был совершенно нагим и невероятно тощим, его кожу, точно чешуя или черепаший панцирь покрывала растрескавшаяся корка из множественных слоёв пыли и засохших красок, смешавшихся в какой-то грязно-зелёный, местами почти что чёрный оттенок. Не стриженные в течение десятилетий, запутавшиеся в плотные клочья бледные волосы закрывали его спину, а не меняя грязная и свалявшаяся в единый комок борода доставала почти до пальцев ног, прикрывая срамное место.
Дмитро с его подручным вынесли дядю из особняка, уложили в телегу и, прикрыв окоченевшее, более походившее на мумию тело пустыми мешками, как можно скорее покинули усадьбу, чтобы не провести там и лишней секунды. Но не доехав до города они сдали мертвеца в монастырь, мимо которого пролегал их путь назад. Как мне в последствии удалось выяснить, после того как дядино тело попало в церковные стены, всех обитателей монастыря стали мучать кошмары. Многие свидетельствовали, как изображённые на фресках святые скрывали свои лики ладонями, иные отрицали это чудо, но заверяли, что видели, как хранившаяся там святая икона *** Божьей Матери трижды рыдала густыми кровавыми слезами, хотя первые свидетели сокрытия ликов этого не видели и даже яростно отрицали это чудо, настаивая на своём. Любой здравомыслящий и учёный человек мигом бы узрел в этом явные признаки массовой истерии, чьё начало и конец поразительным образом совпали с днём прибытия и днём похорон дяди, но это было нечто несравненно большее, чем фокусы воспалённых рассудков, нечто необъяснимое и непознаваемое.
Это был последний раз, когда Дмитро был в усадьбе. Мы попросили его отвезти нас туда, но эта просьба привела его в ужас, и он, плюясь через плечо и трижды перекрестившись, сказал, что дал себе сердечную клятву более никогда не возвращаться в то оставленное Господом место. Он попытался нас отговорить, убеждая в том, что усадьба находится ужасном состоянии, что здания стоят почти развалившимися, что с их продажи вряд ли получится выручить хотя бы малюсенькие барыши, а ремонт обойдётся в сотни тысяч или даже миллионы рублей, так что лучше оставить всё как есть и позволить всесильной природе поглотить человеческие постройки. Но мы, подозревая его в том, что он надеялся хитростью прогнать нас, а после продолжить тихонько расхищать имущество из заброшенного, но некогда дышавшего роскошью дома, надавили на него, требуя отдать нам все имевшиеся у него бумаги по праву представительства моей наследницы-матушки и указать нам путь до усадьбы. У подкошенного и измотанного службой нечестивому гению Дмитро не хватило душевных сил, чтобы противостоять нашему слаженному напору, и он, понурив голову, послушно вынес из другой комнаты стопку документов и расписок, которая оказалась поразительно тонкой, после чего рассказал, как нам вернее всего будет добраться до нашей цели. Заодно он посоветовал нам нанять лошадей и добираться до усадьбы верхом, так как ни один местный извозчик не согласиться нас туда везти, и ещё не сообщать никому о конечной точке нашего маршрута, иначе нам откажутся давать лошадей даже за тройную плату.
Мы поступили согласно его совету, разве что вместо верховых наняли экипаж, усадив на козлы Ваську, и через двое суток, запасшись провизией на несколько дней проживания, ранним утром выехали в дорогу, рассчитывая к обеду прибыть на место. Указания Дмитро были весьма точными и подробными, так что мы смогли добраться до усадьбы почти самостоятельно, лишь спрашивая для верности названия деревень, мимо которых мы проезжали.
Увы, но и в остальных вопросах, несмотря на свою подозрительную родословную и дурную репутацию, побитый жизнью турок показал себя человеком безукоризненной честности, и нас встретило всеобъемлющее запустенье и нижайший упадок. Некогда ухоженная и облагороженная усадьба была практически уничтожена. Газоны и клумбы обильно заросли сорной травой и бурьяном, лозы плюща зелёным ковром покрывали стени обветшалых зданий, а ворота и забор уж совсем развалились на отдельные кирпичи и проржавевшие прутья. Но несмотря на всю эту обильную зелень, место казалось мёртвым, застывшим и совершенно покинутым. Там было необычайно тихо. Ни пения птиц, ни жужжания насекомых, ни даже свиста ветра, только довлеющее присутствие чего-то невидимого и зловещего.