Мне казалось, что все смотрят именно на меня, что любой миг — и кто-то подойдёт, спросит: «А кто ты такая?» и весь этот хрупкое видение рассыплется, а я вновь окажусь в своей комнате, никем.
Я пыталась запомнить всё сразу: тяжесть атласной ткани, сладкий аромат закусок, пряные нотки вина, колкие лучи света, играющие на масках. Музыка кружила голову, ритм пробирался под кожу. Я смотрела, как пары скользят по полу, то сближаясь, то расходясь — будто волны.
В какой-то момент я заметила, как мимо меня проходят — кто-то смеётся, кто-то спорит о политике, кто-то громко заказывает новые блюда. Я вдруг осознала, что это не сказка, а настоящее — и я стою в самом её сердце. От этой мысли стало страшно и прекрасно одновременно.
Я ещё крепче прижала руки к себе и сделала глубокий вдох, чтобы не потерять равновесие.
В этот момент рядом появился он.
Всё остальное будто смылось шумом: ни музыки, ни голосов, ни свечей — только он и я, разделённые одним вздохом.
Он двигался легко, как будто был частью этого праздника с самого рождения, высокий, стройный, с длинными белыми волосами, собранными в хвост, и сверкающей маской, под которой светились ледяные голубые глаза.
Он склонился в вежливом поклоне, протянул мне руку:
— Разрешите пригласить вас на танец?
Я не сразу поняла, что это обращено ко мне. Пальцы задрожали, сердце ударилось о рёбра. Всё было нереальным, но слишком ярко, слишком остро, чтобы быть вымыслом.
Я вложила ладонь в его руку. Она была мягкой, тёплой и такой приятной.
Когда он повёл меня в центр зала, в вихре света и звуков, мир вдруг сузился до нас двоих.
Музыка подчинилась нашему шагу, каждый его взгляд, каждое слово были для меня отдельной вселенной.
— У вас прекрасные глаза, — проговорил он сквозь музыку. — Никогда не видел таких удивительных оттенков.
Я улыбнулась, чувствуя, как щёки горят под маской, но не могла отвести взгляд.
Мы танцевали, и я вдруг поняла: я не боюсь, не стыжусь своей скованности — в его руках я могла быть любой.
Зал исчез, остался только этот холодный принц, звенящая музыка и нежный шелест платья.
Весь вечер он не отпускал меня от себя. Говорил — чуть тише, чем другие, наклоняясь ближе к моему уху.
Его комплименты звучали как заклинания — они кружили голову, вплетались в музыку, в сияние огней, в блеск бокалов. Я смеялась, отвечала неловко и коротко, не зная, что говорить, но не могла отвести взгляда.
Мы танцевали вновь и вновь. Я не помнила, сколько раз. Мои щёки горели, а ладони стали влажными — но я была слишком счастлива, чтобы смущаться.
Когда бал подходил к концу, я не хотела уходить. Казалось, я попала в чужую, волшебную сказку, и только рядом с ним могу быть не тенью, а самой собой.
В тот вечер я впервые по-настоящему влюбилась. До дрожи в коленях, до вспышек в глазах, до желания больше никогда не возвращаться в свою комнату без окон.
Глава 4. Головокружение
На следующий вечер я снова пробралась на праздник. Меня почти не мучила тревога — только тихое, предательское ожидание, будто я знала: именно сегодня случится что-то, ради чего стоит жить.
Во дворце всё было по-прежнему великолепно: свечи, музыка, вихрь голосов, пёстрые маски, россыпь драгоценностей. Но теперь этот мир был мне чуть ближе. Я шла через зал, чувствуя себя не узником, а гостьей, у которой есть своя тайна — и только для меня весь этот свет, вся эта музыка.
Я заметила его почти сразу. Он стоял у колонны, разговаривая с кем-то из гостей. Его невозможно было не заметить: высокий, безупречно одетый, с тонкой серебряной маской и почти прозрачной кожей. В его манерах было что-то королевское и в то же время простое, он не суетился, не размахивал руками, держался элегантно — он был собой.
Когда он увидел меня, улыбнулся легко, чуть лукаво, будто ждал именно этого взгляда.
— Вы сегодня особенно прекрасны, — сказал он, приближаясь, и мне показалось, что все вокруг обернулись.
Я невольно улыбнулась, под маской лицо стало красным.
— Это платье подчёркивает вашу красоту, — добавил он, подавая мне руку. — Позвольте?
Я позволила.
Мы снова закружились в танце. Он вёл меня так уверенно, что мне оставалось только следовать, ловить взгляд, угадывать ритм по его дыханию. Он наклонялся чуть ближе, чтобы что-то шепнуть, и я замирала — каждое слово казалось особым, словно предназначенным только для меня.
В его взгляде было что-то притягательное, невыразимо взрослое, и в то же время совсем не пугающее. Он не отпускал моей руки ни на мгновение, но делал это так легко, будто спрашивал разрешения каждым жестом.