Мне приснился сон. Я хорошо знала, что это сон, потому что чувствовала темноту, холод подземелья. Острожная дыра. Но где змей? И где Давин?
Его здесь нет!
И в голове у меня словно пронесся шепот, но во сне не было никого, кто сказал это громко. Я дрожала: и от стужи, и от страха. Если Давина здесь не было, где же он тогда? Узенькая полоска света просочилась откуда-то сверху, слабая и голубовато-бледная, будто лунный свет. Я прикоснулась к стене. Она была скользкая, неровная и сырая, будто улитка.
Где же Давин?
Я нерешительно шагнула вперед. Моя пятка погрузилась в рыхлую землю. Земля? Я ожидала, что окажусь на каменном полу, твердом и холодном. Где я? Что это за место? Словно барсучье логовище, только куда просторней.
— Давин?.. — осторожно и тихо позвала я.
Никто не ответил, а голос мой прозвучал еле слышно.
Но тут моя нога еще больше погрузилась в землю, так глубоко, что я споткнулась и упала навзничь. Запах земли и сырости ударил мне навстречу, запах чего-то, что стало перегноем. И руки мои коснулись того, что не было ни землей, ни камнем.
Одежда! Тело!
Давин?! Я шарила в темноте, пальцами отгребая землю в сторону.
Бледный луч света упал на его лицо. Темная, мокрая земля налипла ему на губы и нос. Глаза были закрыты, но он не спал., Его здесь нет.
Нет. Его не было. Больше не было. Да и не был это острожный подвал и даже не барсучье логовище.
То была могила.
Я заплакала. Я ощущала слезы, как будто теплые следы на своих холодных щеках. То был сон. Ведь то был лишь сон. Я знала это и все же была так убита страхом и горем, что никак не могла перестать плакать. Ведь это могло быть явью. Я не знала, жив ли Давин вообще. Подумать только! Что если он и вправду лежит в какой-то темной дыре — мертвый и наполовину погребенный?! Эта мысль была невыносима.
— Тс-с!
Кто-то притронулся ко мне. К моей щеке. Мягким, осторожным пальцем.
Сецуан! Может, он снова хочет спеть? Только б он пожелал! Я охотно лежала бы здесь и слушала, пока отец поет, отгоняя кошмар прочь!
— Тс-с! — повторил он.
Я открыла глаза. И дико заорала. Это был не Сецуан! Не отец! Это был Скюгге, и он шикал на меня. Шершавый палец Скюгге — вот что коснулось меня.
— Отстань от нее!
Сецуан вскочил. Глаза его потемнели и были мутны со сна, но он схватил Скюгге за рукав и отшвырнул прочь.
— Я ведь говорил тебе, чтоб ты держался подальше от нее!
Скюгге зашипел, как кот.
— Девочка плакала! — сказал он. — Скюгге не сделал ничего! Скюгге утешал!
Он походил на маленького мальчика, которого собираются наказать за то, чего он не делал. Сердце дрогнуло, мне стало жалко его. О, как я понимала его, ту беспомощную злобу оттого, что тебя несправедливо подозревают. Всякий раз, когда люди обзывали меня ведьмой, всякий раз, когда они шептались за спиной и делали ведьмин знак, у меня было такое же ощущение, как у Скюгге сейчас. Так мне сейчас казалось. Кто мог наверное знать, как чувствовал себя Скюгге?
Сецуан стоял, глядя в землю. Он так устал, что его качало.
— Прости! — пробормотал он. — Я думал, что обойдусь без сна, но… пришлось хоть немного поспать.
Подняв голову, он посмотрел на Скюгге.
— Иди сюда! — сказал он.
— Зачем? — подозрительно спросил Скюгге. — Что хочет Местер сделать со Скюгге?
Сецуан притронулся рукой к флейте.
— Иди сюда, говорю тебе!
Скюгге не отрывал взгляд от флейты.
— Может, Скюгге подарят сон?
— Иди сюда! Ложись!
Быстрым ударом ножа Сецуан отрезал конец веревки от повода ослика.
— Скюгге не желает, чтоб его привязывали!
— Делай, как говорю! — коротко отрезал Сецуан. — А не то ты видел свой сон в последний раз.
У Скюгге задрожали губы. Все его тело задрожало.
— Местер злой! — прошипел он. — Местер злится на Скюгге!
Но он лег на землю и не перечил, когда Сецуан связал ему руки и ноги и прикрепил веревку к тому самому лавровому дереву, к которому был уже привязал ослик.
Мне показалось, будто я должна заступиться за Скюгге, сказать Сецуану, что он только слегка коснулся моей щеки. Но пришла мысль о том, что Скюгге прикасался ко мне и что, если не связать его, он сделает это снова. Пока я сплю. Я закусила губу и ни слова не сказала.
Скюгге же все делал наоборот. Брань и упреки «злому Местеру» так и лились ровным потоком. Когда поток слов иссякал, он ныл и жаловался, издавая протяжный жалобный звук «а-а-а-а-а-а-х», будто хворый младенец или раненое животное. Сецуан пытался заставить его замолчать, но толку от этого не было, он ныл и жаловался еще громче.