Они пришли за нами. Я не знал, сколько прошло времени, следить за временем в темноте было немыслимо.
— Пошли! — резко приказал один из стражей.
Я с трудом поднялся. Это нелегко, когда руки скованы за спиной. Я бы долго возился, но страж схватил меня за руку и вытащил в проход. Я зажмурился; свет от окна в конце прохода ослеплял после этого мрака.
Они протащили нас двумя лестничными маршами выше, а затем в зал с высокими узкими окнами. На возвышении, поднятом на несколько локтей, сидели мужи в черных мантиях. Я не знал, были ли то Наставники или какие-то другие чиновники.
На полу перед мужами в черных мантиях стоял Мессир Аврелиус. Он не был в оковах, но ясно: и он призван к ответу.
— Сознается ли он, что использовал лжеучителя, к тому же еще обитателя Благотворительного Заведения, как наставника своей дочери? — спросил один из мужей, сидевших на возвышении.
— Да, мой господин Местер Судья, признаюсь! — ответил Мессир Аврелиус. — Но не со злым умыслом. Я ведь не подозревал…
— Незнание не есть извинение, Закон ясен, и долг гражданина — знать его. Только Местеру Наставнику, облеченному полномочиями Князя, позволено обучать наших детей.
Где-то в зале раздался шепот, и я обратил внимание, что на балконе, тянувшемся вдоль короткой стены зала, стояла целая толпа слушателей.
Местер Судья бросил проницательный взгляд вверх на балкон, и голоса смолкли. Потом он поднял судейский жезл — большой тяжелый предмет, украшенный вензелями и алыми шелковыми кистями, и огласил приговор:
— Мессир Аврелиус присуждается к пене в сто марок серебром. А его ребенка отправляют к Местерам Наставникам в Сагис-Крепость.
— Нет! — застонал Мессир Аврелиус. — Деньги — да. Я охотно заплачу их, но Мира…
Судья поднялся и строго поглядел сверху вниз на Мессира Аврелиуса.
— Обвинение может прозвучать как кощунство, как оскорбление княжеского имени, Мессир. Знает ли он, какова кара за это?
— Смерть. — Голос Мессира Аврелиуса был едва слышен.
— Именно! Ему должно одуматься, заплатить пеню и радоваться. Следующий обвиняемый!
— Мой господин, Местер Судья…
— Да?
Ясно, что Местера Судью не подобает прерывать.
— Двое в сером…
— О да! Шесть лет принудительных работ в Сагис-Крепости! Следующий!
Шесть лет! Шесть лет?
— Разве нам не позволят сказать?! — воскликнул я.
Ясное дело, нет!
Страж отвесил мне такой удар по затылку, что у меня почернело в глазах.
— Простите меня, господин Местер Судья! — извинился он. А мне прошипел: — Заткнись, пес ты этакий, а не то я тебе череп проломлю!
Вид у Местера Судьи был такой, будто он обнаружил у себя в тарелке какую-то гадость.
— Удалить их из зала! — велел он. — И нынче же вечером отослать в Крепость.
Страж крепко схватил меня за плечо, заставил повернуться кругом и подтолкнул в сторону двери.
И вот тут-то я увидел его, наверху, среди любопытствующих зрителей. Сецуан! Я был уверен: это он! Эти черные как смоль густые волосы и глаза, походившие на глаза Дины. Он стоял и смотрел на меня долгим взглядом. Но тут человек, сидевший перед ним, поднялся, и внезапно Сецуан исчез. Но он был там! Я был уверен в этом. И он хотел, чтобы я увидел его. «Сецуана видишь только тогда, когда он сам этого хочет».
Но зачем? Чтобы позлорадствовать? Чтобы я сошел с ума от страха: что он теперь сделает с Диной и другими, когда меня не будет в Сагислоке, чтобы защитить их?
Что ж, ему все удалось.
«Матушка! — подумал я. — Дина, Мелли и Роза! Стражи ведь не отошлют нас без прощания с вами».
Но они отослали!
Уже в тот самый вечер они вывели нас из подвала, посадили в лодку вместе с бедняжкой Мирой, и мы поплыли в Сагис-Крепость.
Рассказывает Дина
IV. Перевал
Шесть лет
Трепать лен было тяжело, а тут еще и от пыли задыхаешься. Болели руки, спина, и вскоре я кашляла так же надрывно, как Мелли.
— Может, мы здесь последний день, — сказала в утешение нам мама. — Вот вернутся Нико и Давин с деньгами, и мы заберем свою хорошую одежду и уйдем отсюда.
Мне едва хватало сил ждать. День черепашьим шагом подвигался вперед.
Но в тот вечер за ужином ни Давин, ни Нико так и не появились.
— Где же они? — в тревоге спросила я.
— Быть может, семейство Аврелиус пригласило их отужинать, — ответила мама. — Отпраздновать…