То был мальчик одиннадцати-двенадцати лет из Дома Учения, в штанишках до колен, в жилете и с очень коротко стриженными волосами. Наставник стоял за его спиной, положив руки ему на плечи. И даже издали видно было, как дрожали руки мальчика, сжимавшие кнутовище.
С одного из людей Эрлана уже сняли кандалы и крепко привязали лицом к толстому столбу, с руками, поднятыми над головой.
— Этот человек — недруг Князя! — сказал мальчику Наставник. — Твоей руке надлежит быть твердой, когда будешь наказывать его.
Мальчик не спускал глаз с привязанного к столбу. Медленно он поднял кнут. Потом снова опустил его.
— Я… я вообще не хочу… — прошептал он.
— Павел! Ты любишь Князя? — спросил Наставник мальчика.
— Да!
— Ты ненавидишь его недругов?
Мальчик послушно кивнул.
— Тогда ты не смеешь быть слабым. Исполни свой долг! Ты, верно, не из тех, кто может изменить.
Лицо мальчика исказилось, и это был страх.
— Нет! — громко сказал он. — Я не изменю! Никогда!
Он не спускал глаз с голой спины мужчины. Старые побелевшие шрамы и недавние красные рубцы говорили о том, что тот далеко не в первый раз стоял у столба на Битейном дворе. Мальчик собрался с духом, поднял кнут и ударил.
Но не жестко. Явно недостаточно жестко.
— Павел! — укоризненно произнес Наставник. — Ведь ты даже не отметил его. Неужто твоя ненависть к врагам нашего Князя так слаба?
Мальчик заплакал тихо и беззвучно.
— Да! — всхлипнул он. — Я ненавижу их! Я ненавижу их!
— Тогда докажи это!
Но мальчик по-прежнему медлил. Слезы сбегали по его бледному лицу, и он слабо всхлипывал.
Тогда человек у столба внезапно повернул голову и глянул прямо на мальчика.
— Принц Плакса! — презрительно прошипел он. — Мальчик-Девчонка! Бей и давай покончим с этим. Или, может, не посмеешь?
Это и требовалось… Мальчик поднял кнут и ударил яростно, что было силы три раза. Три новые красные полосы превратились в отметины на снине мужчины.
— Хорошо, Павел! — похвалил его Местер Наставник. — Ты сослужил верную службу своему Князю.
Стражи отвязали наказанного от столба, и нам позволили уйти, на этот раз в те дыры, где мы спали.
— Зачем он это сказал? — шепнул я Герику. — Ну, про Принца Плаксу? Можно подумать, ему хотелось, чтоб мальчик ударил его!
— Так он этого и хотел, — ответил Герик. — Антон ведь не глуп. Если бы мальчик не справился, стражи взялись бы за это дело. А от кого бы ты хотел получить трепку — от двенадцатилетнего мальчика или от кабанов, закованных в броню?
Да, выбор ясен.
— А почему как раз он, я имею в виду почему не другие из людей Эрлана?
Герик пожал плечами.
— Это решает Эрлан. Или Маша, когда проиграем мы.
Он слегка пожал плечами. Герик, ясное дело, и сам не раз получал свое у столба.
— У некоторых, кто проиграет, всегда назначают самого слабого получать взбучку, — продолжал он. — Потому что известно, от этого толку мало. У Маши это не так. Здесь чаще соблюдают черед.
Это удивило меня. После первой встречи с Машей я никак не подумал бы, что чувство справедливости может потревожить его совесть.
— А Маша сам? — спросил я. — Он тоже соблюдает черед?
Герик холодно посмотрел на меня.
— Случается! — ответил он. — Так что не внушай себе ничего подобного, Гладкий Хребет!
Это прозвище, ясное дело, было ругательным. Сказано почти так же, как говорил человек у столба «Принц Плакса» и «Мальчик-Девчонка». Здесь принимали свою трепку и, похоже, гордились ею.
Мне ясно было: из десяти узников — людей Маши — Нико и я были самыми презираемыми. Даже сгорбленный старик Виртус занимал более высокое положение и был более уважаем другими. И это при том, что он чаще всего полз вдоль стены и еще больше сгибался всякий раз, когда видел вблизи стража. Он ходил, постоянно бормоча какой-то бестолковый стишок, который, как я поначалу думал, был сплошной белибердой. У него так дрожали руки, что он едва мог держать инструмент. И все-таки никто никогда не сказал ему худого слова, даже Маша. На Нико и меня обрушивался поток грязной ругани, стоило нам остановиться, чтобы перевести дух, а Виртусу никто не говорил ни слова. Даже когда он обронил инструмент в Драконий ров, так что нам пришлось просить у стражей новый и мы потеряли из-за этого не знаю сколько времени.
— На что нам этот старый копун? — сказал я Герику.
Но тот разозлился.
— Берегись, парень! Язык твой — враг твой! Ничего-то ты не знаешь. А Виртус ничуть не старше меня.
— Чего же его так скрючило? — спросил я, покосившись на дрожащие руки и спину, согнутую, как у горбатого.