Бранд хлестнул меня, и удар кнутом пронзил все мое тело. Голова откинулась назад так круто, что я вогнал подбородок в столб. Будто полоска огня заструилась вниз по моей спине.
Второй удар, и на это раз я не смог удержаться от крика. Я заревел как бык, на спине которого выжигают клеймо. Что-то прорезало две глубоких борозды на спине и плеснуло в них кипящего масла. Так я чувствовал. Жгло словно огнем. Вся спина горела, и что-то теплое стекало по ней… Должно быть, кровь.
Когда меня развязали, я попытался выпрямиться, но меня не держали ноги, и я кончил тем, что встал на колени. Я не понимал, как мог Герик накануне отвернуться от столба и уйти, словно три удара кнутом были все равно что укус пчелы. Я не понимал, как он и все остальные удерживались от громкого крика, когда на спину обрушивался кнут. Неужто они сделаны из камня? Или их кожа превратилась от побоев в шкуру? Вот они и не чувствуют ударов, как другие люди?
Нико взял меня за руку, Маша за другую. Маша? Неужто Маша помогал мне?
— А теперь пошли, парень! — сказал он. — Ты должен постараться, мы тебя нести не можем.
Так или иначе, в подвал я пришел сам, хотя каждый шаг причинял боль израненной спине. Я слышал, как Маша негромко говорил с одним из стражем, пока я сам опустился на колени, а потом лег на живот. Святая Магда! Неужто что-то может причинять такую боль? Три жалких удара! Или, вернее, два, ведь удар Арила растворился в боли от тех двух, что нанес мне Бранд. Я слышал, будто были люди, которых приговаривали в наказание и к десяти, и к двадцати ударам. Как они это выносили? Никогда больше не стану хлестать ни коня, ни мула! Никогда! С каким бы норовом они ни были!
— Эй! — произнес внезапно Маша. — Ты у меня в долгу, друг!
Страж в ответ что-то пробормотал и исчез. Но факел оставил, а вскоре явился с ведром воды и маленьким кувшином.
И хочешь — верь, хочешь — нет, но тот, кто промыл раны на моей спине и смазал их бараньим жиром, был Маша. И Маша же заставил меня пить и есть, хотя я был не в силах. Этого я не понимал. Я считал, что он меня ненавидит. Но, может быть, он думал лишь о завтрашнем трудовом дне. Я весь похолодел при мысли об этом. Я не могу подняться. Я не смогу завтра влезть на стену и таскать камни. Даже если дело пойдет о жизни.
Карле явился с замызганным, рваным старым плащом, которым сам накрывался, когда спал.
— Ложись на него, — сказал он. — Ведь неудобно всю ночь лежать на животе!
— Спасибо! — пробормотал я, сбитый с толку и ошеломленный тем, что вдруг оказался окружен человеческим теплом. Ведь я кричал в точности так, как обещал себе не делать. Я оказался именно Гладким Хребтом, жалким и ничтожным.
— Этот Бранд — свинья! — угрюмо произнес Карле. — Он не должен был так отделывать тебе спину. Меня не удивит, если он поставил на Эрлана.
— Поставил? О чем ты?
— Они бились об заклад… Ты этого не знал? Они бились об заклад: кто из нас справится первым со своим отрезком стены. А если ты не сможешь завтра работать, мы вряд ли победим. Вот скотина!
От бараньего жира кожа горела немного меньше. Голова моя гудела, а тело всей тяжестью давило на каменный пол. В конце концов я забылся и несколько часов то метался в беспокойном сне, то просыпался. Один раз я очнулся оттого, что Виртус, склонившись надо мной, неуклюже потрепал меня по волосам.
— Это потому, что он любит нас, — сказал старик.
— Что такое? — пробормотал я, не в силах даже стряхнуть его руку со своей головы.
— Он карает нас, чтоб мы учились. Потому как любит нас.
Нико резко сел.
— Замолчи, Виртус! — прошипел он. — Оставь его в покое!
Виртус отдернул руку.
— Князь велик! — взволнованно пробормотал он. — Князь велик!
— Он не в своем уме, — прошептал Нико, — совсем обезумел.
Я ничего не ответил.
К утру у меня уже не было сил лежать на животе. Я с трудом встал на колени. Факел выгорел, но слабый проблеск дневного света уже пробивался сквозь решетчатую дверь.
Маша проснулся оттого, что я зашевелился.
— Как дела, парень? — спросил он.
Я не знал, что ответить.
Я не очень-то доверял его заботам.
— Ничего! — в конце концов сказал я.