Они втянули меня в сводчатый ход и потащили по серым каменным плитам. Один из них пнул меня в живот, думается, чтобы я не рыпался, покуда они выходят из дверей.
Скорчившись от боли, я некоторое время оставался на полу. В ушах шумело, а особенно в том, которое касалось холодных, гладких каменных плит: постыден… постыден… постыден…
— Заткнись! — шепнул я. — Оставь меня в покое… дай мне сесть…
…ткнись… злобен… злобен…
…честь… честь… никакой чести…
Дверь отворилась и закрылась вновь. Звуки шагов эхом отозвались в зале.
— Давин?
Чья-то рука коснулась моего плеча.
То был, ясное дело, Нико. Его лицо было по-прежнему смертельно бледным, и что-то подрагивало в одном его глазу.
— Нико!
Я наполовину присел, да так и остался. Уж слишком сильно болел живот.
— Тебе больно? больно… больно… больно…
Мне и вправду было больно, но я покачал головой, потому что беспокоило меня вовсе не это. Как раз я был благодарен за эту боль, казалось, она чуточку отвлекала от непрекращающегося шепота. Однако лица на стене за спиной Нико уже начали изменяться. Они таращились на меня с презрением и ненавистью. В их темных глазницах искрился огонь, свет, холодный, как презрение. труслив… шептали они, …труслив… постыден… убийца…
Глаза Вальдраку смотрели на меня. Кровь стекала с его шеи.
Я повернулся к Нико, его лицо было единственное, о котором я знал: оно живое. Он шатался от усталости и стоял, спрятав руки под мышками.
— У тебя руки в крови? — спросил я.
Он кивнул:
— Я вижу ее все время.
— Почему?
— В Дунарке… в острожной камере. В тот раз были в крови руки и одежда. В крови моего отца, и Аделы, и маленького Биана. И они не позволяли мне смыть ее раньше, чем появилась Дина и заставила их это сделать. Я сидел больше суток с кровью моей покойной семьи на руках.
Вдруг я вспомнил, как однажды швырнул ему дохлого кролика. Теперь я куда лучше понимал, почему он так торопился смыть с себя кровь.
— Это не ты убил их! — сказал я.
…убил… убил… убил…
…убил их…
— Давин, молчи, умоляю!
— Но ведь ты этого не делал! — громко, чтобы перекричать Шептунов, произнес я. — То был Дракан!
— Но возможно, это сделал я! Если бы я не… — Он прервал свою речь.
…сделал… сделал… сделал… шептали стены.
— Когда мой брат скончался, я обещал Аделе, что она всегда может прийти ко мне. Что я буду заботиться о ней. Но где я был, когда Дракан их убивал? Смертельно хмельной в своих покоях… Или покоях Аделы… Даже этого я не знал. Разве ты не видишь: это моя вина, что они мертвы!
Его голос возвысился до крика. «Мертвы… мертвы… мертвы…» — гремело с разных сторон, спереди и сзади, да так громко, что на некоторое время заглушило жуткое презрение Шептунов.
— По крайней мере, ты никого не сразил мечом в спину, — горько проговорил я.
…за спиной… трусливо из-за спины…
…сразил… сразил… за спиной…
Нико стоял, склонив голову набок, почти как Князь Артос. Он прислушивался, но я не был уверен, что он слышит то же самое, что и я.
— Полагаю, лучше нам больше ничего не говорить, — в конце концов сказал он.
Я только кивнул, меж тем как стены шептали свое:
…больше ничего… больше ничего… больше не живет…
Подлый! Подлый убийца! Труслив и подл! Звучало ли это в моей голове или вокруг? Но не только лицо Вальдраку видел я. Мертвые глаза таращились на меня с мертвых лиц, и порой то были лица матушки, или Дины, или маленькой Мелли. В какой-то миг мне пришло в голову, что я сам смогу сделать так, чтобы потерять рассудок. Если хорошенько удариться головой о твердый пол… Но не помогло. У меня лишь сильнее заболела голова. Горло так пересохло, как будто я часами громко орал. А шепот не утихал. Наоборот. В голове моей зашумело еще больше, и в этом шуме послышались слова:
…злобен… подл и труслив…
Если б уснуть! Но когда я закрывал глаза, я видел еще худшие картины, чем когда бодрствовал. Нико потряс меня.
— Давин! Смотри!
Он держал что-то перед моими глазами. Ку… ку… куклу! Да, должно быть, это была кукла, сделанная из тряпок и веревок, с глазами и ртом, неумело намалеванными углем.
— Она валялась там, за столбом!
Глаза его не казались больше ввалившимися и измученными ощущением вины. Они бешено сверкали. Я не совсем понимал причину его ярости.
— Разве ты не видишь, что это значит? — спросил он.