Я слабо покачал головой. Да и не все ли равно, что думает такой негодяй, как я.
…гадок… гадок… гадок…
— Они проделывают это здесь с детьми!
Я облизал губы или попытался это сделать. Казалось, будто у меня вообще слюны во рту не было.
— Это грех! — хрипло произнес я.
…грех… грех… грех…
— Давин! Мы не должны допустить, чтобы они выиграли!
Я взглянул на Нико. Кровь стекала по его шее. Как он мог говорить с разрубленной шеей? Я закрыл глаза. Кровь лилась по-прежнему.
— Не уверен, что выдержу здесь! — сказал я.
…здесь… здесь… здесь…
Но никакого выхода для нас не было.
Я лежал на полу, хотя там голоса были слышнее. Подняться и выпрямиться я больше не мог. Местер Вардо стоял в дверях. Он что-то сказал Нико, но я не расслышал, мои уши были забиты шепотом. Нико покачал головой и отвернулся от него. Страж схватил его, заставил повернуться и встать на колени, а Местер Вардо снова сказал ему несколько слов и протянул руку. Я не видел, что сделал Нико, но, должно быть, это пришлось не по душе Местеру Вардо, так как вскоре раздался ужасающий крик боли. Нико кричал так громко, что это на несколько мгновений заглушило голоса Шептунов. Теперь Нико лежал скорчившись на полу, а стражи стояли над ним, широко расставив ноги. Затем они переступили через него и пошли ко мне.
Я попытался подняться, но ноги меня не слушались. Стражи схватили меня за руки и потащили, так что я оказался теперь у ног Наставника.
— Как ты, сын мой? — спросил он.
«Старая каменная рожа, — подумал я. — Тебе-то что за дело?»
— Ответь Местеру! — потребовал один из стражей и, потянув меня вверх, поставил на колени.
— Нет! — сказал Вардо. — Ему ничего не надо говорить. Ему достаточно проявить добрую волю.
Он держал руку прямо передо мной. На черной перчатке был надет перстень со знаком Князя Артоса — двуглавым серебряным драконом. — Поцелуй перстень!
«И речи быть не может. Ни за какие коврижки! Возьми свой поганый знак и убирайся отсюда!»
Так я думал, но ничего не сказал. Со стен таращились на меня мертвые глаза Вальдраку, и я чувствовал себя мелким, подлым и трусливым.
Я поцеловал знак с двуглавым драконом.
— Хорошо, сын мой! — похвалил меня Местер Вардо. — А теперь можешь отдохнуть.
Снаружи по-прежнему было темно. Неужто прошел еще один день? Может, два? Или солнце решило больше не всходить? Помещение было то же самое — та же маленькая камера с голыми белыми стенами, те же самые узкие нары. Я лег и вытянул свое жалкое тело. Тишина. Сон. Тысячи людей во всем мире каждый день часами пользуются и тишиной, и сном. Они не подозревают, как драгоценна она — тишина! Я закрыл глаза.
…мелок… труслив… гадок…
…труслив… труслив…
— Нет!
Я вскочил. Дико огляделся вокруг. Белые стены. Свет месяца. Никаких каменных лиц. И все-таки я по-прежнему слышал:
…гадок… гадок… труслив…
Ноги мои подкосились, и я снова упал на нары. Слезы потекли у меня по щекам. Это — несправедливо! Я поступил, как он сказал. Я поцеловал его проклятый знак с двуглавым драконом, хотя мне становилось худо при одной мысли об этом. И все-таки спать я не мог. Всета-ки я ощущал, как я мелок, гадок и труслив. А более всего труслив! Я переводил дух, задыхаясь и плача. Выдержать бы все это! Я прижался головой к белой стене и почувствовал себя самым подлым человеком на свете.
Золотой кубок
«Он ничего не боится» — так частенько говорили обо мне люди. И я гордился этим. Я и сам думал о себе как о человеке, что готов рискнуть большим, чем остальные. Я скакал на самых быстрых, самых диких, необъезженных лошадях. Я готов был драться с теми, кто куда сильнее меня. Я восхищался смелыми людьми, Калланом, к примеру, или другими, кто без страха шел навстречу опасности. Я, пожалуй, даже презирал тех, кто не был так смел. Трусы! Маменькины сынки! Труса празднуют!
Да уж, ругался я вдоволь. Нико боялся темноты, не то слово! Он обмирал в темноте! Он не мог даже ободрать кролика, не задрожав! Он просто цепенел от ужаса. Ему ни к чему был меч, и он скорее бы бежал, чем полез в драку! Однако же Нико не поцеловал знак Дракониса… Это сделал я!
А если они заставят меня сделать это еще раз? «Меня гораздо больше интересует, что сделает из него Вардо, — сказал Князь Артос. — Быть может, палача?» И я поклялся в глубине души, что скорее умру, чем стану убивать от его имени. Но речь шла не об этом выборе. Выбор был меж тем, чтобы покориться или вновь очутиться в Зале Шептунов, куда тебя потащат силком. Одна лишь мысль об этом заставила что-то в моей душе свернуться и сгореть, будто соломинка в огне. Я боялся, я так боялся, что никогда не поверил бы: я могу снова стать смелым.