— Это… — прошептал он.
— Это кинжал, — я в очередной раз ничего не понимал и меня это, уже злит. Даже бесит, можно сказать.
— Откуда? — все так же шепотом спросил наемник.
Я забрал у него оружие, которое он отдал безропотно, вложил лезвие в ножны и спрятал кинжал обратно в сумку. Надоело мне. Вокруг моей скромной персоны происходит какая-то шушня, а я ни ухом, ни рылом.
— Послушай, Маша. Тебе не кажется, что ты слишком часто удивляешься в последнее время? — я посмотрел ему в глаза, и понял, что он меня не видит. И, кажется, не слышит. Пришлось тормошить. Только тогда он сфокусировал на мне взгляд, — Я говорю, ты часто удивляешься!
Наконец его лицо приняло осмысленное выражение, но он молчал.
— Маш, что происходит?
— Это же гномий… нож, — еле выдохнул он.
— И что?
— Он старый.
— А дальше?
— Очень старый… Их уже нет… Он не должен быть таким…
— А каким он должен быть?
— Старым…
Заклинило, похоже. Я сплюнул. Машка продолжал стоять с задумчивым видом, а я забрался на лошака вместе с хануром на плече и поправил уздечку:
— Маш, ты едешь дальше, или здесь остаешься?
Пришел в себя он быстро. Стряхнул пыль от наших «танцев» со штанов, и вскочил в седло.
— Едем.
С вершины небольшого холма, куда мы добрались еще через час, была хорошо видна низинка, расположенная в ложбине между холмами и утопавшая в зелени высоких деревьев. То самое село, не больше четырех десятков изб, где я рассчитывал напоить животных и немного передохнуть. Заодно пообедать. Наверняка, там есть трактир или постоялый двор. Дорога то одна. Мимо не проедешь. И, если мне память не изменяет, называется поселение звучно и понятно всем жаждущим в этой степи — Колодец.
Мы неспешной рысью подъезжали к селу, и чем ближе оно становилось, тем беспокойнее скребли кошки на душе. Я не мог понять, что же не так, вертел головой, осматривая холмы и вглядываясь в заросшие бурьяном огороды. Вскоре я понял, что меня насторожило. Я никого не видел. Ни собак бегущих по своим делам, ни курей разгуливающих за околицей, ни людей. Я не слышал даже звуков, сопутствующих любому человеческому жилью. Только птицы. Вороны, заметив нас издали, раскаркались в гнездах среди высоких зарослей, скрывающих поселение густой стеной.
Машка, как ни странно, был спокоен, но иногда я ловил его косые, внимательные взгляды.
Через четверть часа, когда село полностью показалось из-за деревьев, все стало ясно. Села не было.
Вместо него чернели остовы обгорелых изб, слегка качались черные ветки яблонь и груш… Все постройки — сараи, амбары, хлева, даже заборы и будки — всё лежало в руинах. Скатившиеся с обгоревших стен бревна, обугленные глазницы окон, кирпичные остовы печных труб, паленое зерно угольной россыпью раскиданное возле лабазов…
Ветерок поднимал черно-серую пыль с земли, гонял ее вдоль пустой улицы, накрывал ею останки домов и разносил по округе запах гари и тлена.
Не понимая, что делаю, слез с седла и пошел по бывшей улице, уже начавшей зарастать дикой травой. С первых же шагов наткнулся на кости, валявшиеся возле черных досок забора. Дальше еще. Около домов и во дворах. Кости были человеческие. Белые, обглоданные зверьем. Возле будки увидел скелет собаки в ошейнике на цепи, а чуть поодаль разнесенные по двору остатки лошадиных ребер вместе со шкурой. Несколько человеческих черепов и обглоданные позвонки лежали в свалке костей у развалившегося амбара. Под стеной когда-то большого дома, совсем крохотные детские останки были накрыты обглоданными костями двух взрослых скелетов. Всё было мертво. Ни единого уцелевшего дома. Не осталось даже живой искры в этих домах. Даже земля таила страх и боль. Вокруг стояла могильная тишина, нарушаемая редким карканьем успокоившихся ворон.
В горле застрял ком. Казалось, скажу хоть слово и сорвусь в крик.
Единственным, что уцелело, был каменный колодец при въезде. Будто огонь намеренно обошел его стороной. Машка набирал воды для лошадей, скрипев воротом в застывшей тишине. Я уже подошел к колодцу, как услышал странный звук. Из проулка кто-то шоркал по земле. Вслед за звуком, на повороте улицы появился человек. Он тяжело передвигался, еле переставляя ноги, и опираясь на ободранную палку. Он шел к нам. В руке болталось маленькое деревянное ведро, и сквозь лохмотья виднелось худое тело. Старуха. Сгорбленная, грязная, спутанный колтун на голове, скрюченные пальцы рук. Кажется, она была слепа. Или видела плохо — глаза были закрыты гнойной коростой.