Сбегая по лестнице, я нос к носу столкнулся еще с одним новеньким. Правда, новеньким его можно было назвать с натяжкой. Далеко за пятьдесят, такой же высокий и массивный как Син. С коротко стриженными седыми волосами, и настороженным взглядом темно-карих, почти черных глаз. Он первым поздоровался со мной, внимательно осмотрел с ног до головы, кивнул на мое приветствие и, не останавливаясь, поднялся в начальничий кабинет, плотно прикрыв за собой дверь.
А в моей комнате, на моей кровати валялся Машка!
Привязав за веревочку обглоданный рыбий хвост, он играл с хануром в игру под названием «кто из нас двоих дебил». Пончик лениво наблюдал за попытками наемника спровоцировать его на попрыгать, потом молниеносно придавливал одной лапой «игрушку» к полу, и удивленно смотрел, как Машка пытается ее вырвать. У Машки не получалось. Он рукой поднимал ханурову лапу с «игрушки», а тот ставил на штуковину другую лапу. Ну, так кто тут из них двоих… того?
— Интересно, что ты делаешь на моей кровати?
— Лежу, — хихикнул Машка.
— Чего ты тут забыл?
Возле двери, у стены, я заметил довольно большой походный вещмешок. Не мой. Заметил я и то, что Машка какой-то веселенький. Чересчур. И заторможен. Движения вялые и неловкие.
— Не понял, ты под кайфом, что ли?
Парень опять захихикал:
— Ага.
— Крысиные уши, ты псих? Тебя же… кастрируют, если узнают! Даже за первое применение. А ты, походу, уже специалист.
— Ага.
— Ё-о… И меня с тобой в придачу.
— Не боись. Ща пройдет.
— Да, какой хрен, пройдет! Нам же завтра идти. А сегодня у Харта надо кое-что взять. Вот что мне теперь делать? Приду-урок…
— Но-но, попр…попрошу!
— А я дам! И Пончик добавит!
— Не к…ипишуй. Сказал, подо…жди. Сиди и жди…
А что остается. Я и сидел, и ждал. И обзывал себя последними словами за то, что связался с этим… чтоб его! Не прошло и четверти часа, как Машка заснул. Да, на моей кровати.
Я пошел к Харту. Хорошо парнишка был в кладовке и никуда еще не убежал. Кладовка находилась в подвале крепости и занимала практически всю площадь под двором. Вырубленный в известняке, подвал был одинаково прохладным, что в жару, что в холода, и хранилось здесь всё. Начиная от ниток, заканчивая мукой. Этакий бакалейный лабаз. Конечно, справиться со всем, помнить где что находиться, иногда даже заниматься починкой вышедших из строя вещей, мог только маг-«бытовик». Наверняка, Харт и за съестными припасами следил. А уж повару он помогал от души. Так что в крепости ничего не пропадало и не выбрасывалось. Ну, просто клад, а не ребенок.
Сразу как спустился, я понял, что фундамент крепости подвалом не ограничивается. Ниже кладовой был еще один уровень. Тоже большой. Нет, мне этого никто не говорил. Просто я прислонился плечом к каменному косяку. Знал бы, что будет, и пальцем бы не дотронулся!
Я покачнулся как от удара. Жуткого удара. Меня словно стукнули по башке, вывернули в суставах конечности, переломали кости, вспороли живот и подвесили на дыбе верх ногами.
Тюрьма. Камеры, карцеры и пыточные. Что там может быть кроме боли. Концентрированной. Вот она по мне и врезала. С разгона.
Я стоял и дышал как загнанная лошадь, готовый так же как эта лошадь пасть. Если бы Харт меня не подхватил, свалился бы.
— Тебе плохо? — мальчишка подвел меня к лавочке, — Ты белый совсем!
Я уселся, а он рванул было к выходу:
— …позову щас!
— Стой! — получилось у меня как надо. Громко. Даже не ожидал, — Не зови никого. Пройдет.
Когда я отдышался, паренек не стал даже спрашивать у меня, зачем мне веревка, молоток и несколько железных гвоздей. Побольше которые. Редкость для крепости, но, как оказалось, и гвозди тут тоже есть. Харт сунул все это в кожаную сумку, и добавил, уже самовольно, длинный плащ с капюшоном.
А я представил, сколько барахла придется переть на себе, и мне еще больше сплохело. Но где наша не пропадала.
А Машка еще спал, когда я все это приволок в комнату.
Ладно, пусть спит. А я пошел на конюшню.
Своего лошарика я не видел уже два дня. Совсем о нем забыл. Заскочил в столовую — там, в больших блюдах круглосуточно лежал хлеб. Наверно, обычай тут такой. Схватил кусок, посолил из рядом стоявшей солонки и понесся к своей копытной собственности.
Собственность встретила меня возмущенным пыхтением, но подарок приняла благосклонно. Правда конюх, однорукий мужичек, побрюзжал, что де пехотные сами своих лошадей чистят, но я клятвенно пообещал чистить тоже и даже сена накосить, как время выкроиться. И он слегка подобрел.