Пончик тяжело спрыгнул с моей спины и тут же лег на бок, отдыхая. Укачало. Да, это вам не в коробе на лошаке спать. Я чай не конь.
Мы не стали разводить костер, обошлись водой и несколькими сухарями с вяленым мясом, а Пончик обозначил намерение половить рыбу, зашел в воду по брюхо, но холодное течение ему не понравилось, и он недовольно выскочил на уже нагретый утренним солнцем песок.
— Медленно идем, — вдруг сказал Машка.
Я обиделся.
— Слушай, ты… Я вообще первый раз. Это мой первый выход в горы вообще.
— А-а… Тогда быстро.
Я сплюнул.
— Почему медленно? — ну, не мог я не спросить у этого умника.
— В горах погода быстро меняется. Как только мы выйдем из леса наверх, может начаться дождь.
— С чего ты решил?
— Смотри во-он туда, — Машка показал на куст папоротника за водопадом, — видишь, листья расправил, здесь скоро пойдет дождь, часа через три. Откуда он может прийти? Только со склонов. Значит, он там уже идет. И над краем леса, вон у подъема на гору… видишь? Орел к гнездовью полетел. Вверх. А еще только утро, ему бы еще охотиться, а он порулил домой. Так вот…
— Ну, и? Получается, в дождь мы так и так попадем.
— Я к пещере добраться хочу. Есть в тех местах одна.
— Так бы сразу и сказал. Пошли тогда, — я встал, хватая баул. Пончик нехотя забрался мне на спину, а этот… наемник продолжал сидеть, — Чего сидишь?
Машка пожевал травинку, и вдруг резко выкинул что-то из ладони в сторону другого берега ручья. Раздался чей-то крик, что-то свалилось с дерева, а Машка стремительно подхватился, скинул сапоги, подвернул штаны и помчался по ручью. Пончик заинтересованно пищал, пока Машка искал что-то в зарослях, но волнения не выказал.
А парень уже радостно бежал назад, разбрызгивая воду и мотая в руке тушкой какой-то птицы.
— Во! — заорал он, — На ужин будет!
— Это что? — я, конечно, был слегка, как бы так сказать, ошарашен.
— Как что? Тетерев!
— Не. Чем ты его? У тебя же нож в сапоге остался, — я показал на валявшийся рядом сапог.
— А, вот, — он сунул дохлую птицу мне под нос.
И я увидел дротик. Небольшой. С ладонь. Потом прикинул расстояние до места, где Машка ковырялся в поисках убиенного. Выходило что-то около пятнадцати шагов. Ох, ты ж, хвосты крысиные! Без замаха! Как он этого несчастного еще и увидел.
— Эй, — позвал меня Машка, — Ты, что не рад, что у нас на ужин будет дичь?
Он, кажется, обиделся? Надо же. А меня, значит цеплять можно. Но меня не это интересовало:
— Вот смотрю я на тебя Маша, и думаю. Ты у нас и ловкий и быстрый. С мечем, как с собственной рукой, обращаешься. Оленя для тебя убить и притащить на себе не проблема. Бегаешь долго, ходишь быстро, дротиками швыряешься, как буд-то родился с ними. В Дарае был, от хануров в Орлиных горах сбежал. Этих же хануров можешь из могилы вытащить, всякие травки знаешь, и запрещенный кайф на тебя действует совсем не так, как на других — ты у нас поспал два часа и очухался. Для чего тогда принимал эту гадость? Маш, ты вообще кто?
Машка совсем скис и буркнул:
— Наемник я, — расправил штаны, одел сапоги, взялся за лямки баула, и, взвалив его себе на плечи, зашагал по камням к водопаду.
Мне оставалось только топать за ним.
Лес поменялся. Из лиственного он как-то сразу перешел в хвойный, и теперь мы двигались вдоль бурно пенящегося на мелких перекатах ручья, среди стройных лиственниц и сосен. Тропка стала ещё уже и забирала вверх всё круче, так, что через полчаса моя спина уже взмокла под баулом, и дышал я как бодро скачущая лошадь. Кто там говорил, что не конь?
Не помню, как и через сколько времени — уже смотрел только под ноги да на Машкину спину и лишь иногда примечал сухие ветки — мы добрались к небольшому озерцу. Даже не озеру, а скорее разливу ручья на довольно большой полянке. Мелкая глубина разлива позволила чьей-то доброй душе набросать большие плоские валуны через все озерцо, и мы спокойной пропрыгали с булыгана на булыган по этой дорожке до другого берега. И то, что эта дорожка вообще тут была, навело меня на мысль — а так ли уж не хожены эти горы? Так ли не изведаны?
Потом тропа немного попетляв среди сосен прижалась к высокой, не менее семи саженей, темно-серой скале из углистого сланца, и Маша предупредил меня, чтобы я не вздумал кричать. И вообще помалкивал, если не хочу, чтобы на макушку прилетело чего-нибудь тяжелое. Можно подумать, я до этого песни во весь голос орал. Петь, кстати не умею. От слова совсем. Мне гризли на ухо наступил.