Вовлеченный в политические баталии своего времени, Дройзен старался установить связь между своими исследованиями и волновавшими его вопросами современности, поскольку, с его точки зрения, "события эллинистической эпохи [есть нечто большее], чем просто объект трудолюбивых досугов эрудитов". Беспощадно разоблачая "прискорбные ужасы, являющиеся следствием системы колонизации, в которой уже в течение трех веков упражнялись христианские нации Европы", он предлагает увидеть в "действительно грандиозной системе эллинистической Колонизации" модель, пригодную для щедрой колонизации, которую он пропагандировал (III, стр. 774-777). Таким образом, стоит ли удивляться тому, что, вопреки намерениям автора, его интерпретации легко используются идеологами колониализма. Во Франции эта идея развивалась главным образом после поражения 1870 года: было необходимо навязать колониальную идею общественному мнению, которое в большинстве своем было к нему враждебно. Анализ школьных учебников и распространенных трудов в период 1850-1950 годов ведет к абсолютно ясным результатам.
Если явный или подразумеваемый анализ империи Дария остается крайне негативным, то изображение действий Александра в период с XVII по XVIII век быстро меняется. Конечно, авторы учебника продолжают сожалеть об изменениях в поведении завоевателя: "Великодушный и щедрый, Александр мог бы быть достойным примером, если бы пороки не испортили его... Этот принц предался корысти, гневу, роскоши, несдержанности, разгулу... Он напал, без какого-либо правового повода, на скифов и индийцев и т.д." Но, начиная с 1890-1900 годов, эти морализаторские суждения были оставлены ради восторгов по поводу его трудов как преобразователя Востока.
Именно в античной истории теоретики и публицисты, историки и географы ищут прецеденты, которые должны доказать, что Франция должна также броситься в приключения, если она хочет сохранить свое доминирующее положение. Глядя на историю завоеванных ею стран, в первую очередь в Северной Африке, французские авторы ссылаются на римский прецедент. Им нравится развивать идею о том, что солдаты и французские колонисты пришли восстановить сельскохозяйственное благополучие, созданное римской колонизацией, а затем разрушенное арабским вторжением. Но Александр также может являться великим прецедентом. Хочу процитировать только один пример. Накануне войны 1914 года один из военачальников, Рейно, пытался проводить параллель между колонизационной политикой Александра и системой протектората, которую Франция намеревалась навязать Марокко: "Мы возьмем у македонского героя урок колонизации, который, несмотря на возраст в две тысячи лет, является для нас сегодняшних жгуче актуальным... Только вместо всех других европейских народов мы собираемся использовать [этот пример] в Марокко".
Историографические последствия были тяжелыми и долговременными не только для истории империи, но и для самой фигуры Дария. Завершившаяся ахеменидская история была украдена историками, высадившимися, наподобие Александра, в страны, которых они не знали. Нередко они действовали на основании чтения древних авторов и тех, кого они, особо не рассуждая, называли "древними историками эпохи Александра", обычно не давая себе времени разумно оценить их труды. Имея имидж побежденного, такой человек как Дарий III, не имел никаких шансов на самостоятельную жизнь внутри историографии этого периода, тем более, что многие историки приписывали его поражение трусости "азиатского деспота", вскормленного властью и роскошью. Даже некоторые моральные и внутренние достоинства, в которых ему не отказывают некоторые авторы, не возвышали Дария, так как эти его качества были совершенно недостаточны для того, чтобы поддержать энергию в своих подданных и отразить атаки героя, пришедшего из Европы. Единственное, в чем единогласно сходятся все критики Дария, - это неслыханная мощь его противника. В остальном же его безжалостно опускают до уровня обычного царя, без размаха или таланта.