Дарители

— Резво нынче покойники работают! — скептически-укоризненно заметил Ян и сунул в рот сигарету, но не зажег ее, памятуя, что в «кабинете» не курят. — Угадайте-ка, кому он Новикова повез?!

— Найди его Ян, — тихо сказал Баскаков, положив на стол сжатые кулаки. — Найди эту тварь. И как можно быстрее.

— Я-то найду, — самодовольно ответил Ян и сунул руки в карманы. — Но… Помните ту сумму, которую вы называли мне в прошлый раз. Так вот, я хочу на этот раз получить ее целиком. И сейчас же.

Баскаков прищурился, и весь его добродушный благообразный облик вдруг смазался, истончился, и наружу выглянул истинный — беспощадный расчетливый хищник, которому уже так долго удавалось удерживать в своих когтях большой богатый город.

— А не много ли ты на себя берешь, мальчик?!

— В самый раз, — спокойно сказал Ян, поправляя очки. Сейчас он казался как никогда интеллигентно-беззащитным. — Заплатите мне, и тогда я займусь делом. Только так.

— Хорошо, — сквозь зубы произнес Баскаков и взял телефонную трубку. — Ты получишь деньги немедленно.

Он быстро отдал в телефон несколько распоряжений, бросил его на стол, и Ян удовлетворенно кивнул.

— Вот и славно. Надеюсь, в этот раз его не надо привозить живым?

— Нет.

Ян молча кивнул и вышел из «кабинета», на ходу доставая телефон. Едва дверь за ним закрылась, как Баскаков вскочил и заметался по кабинету, с шипением выдыхая воздух сквозь сжатые зубы.

— Как ты мог выжить?! — глухо произнес он. — Кто тебя купил?! Она?! У нее нет таких денег?! Чем она могла тебя взять?! Чем она могла взять такое быдло, как ты?! Неужели Илья был прав?! Неужели он не бредил?!

Баскаков остановился возле малахитового столика, и его взгляд упал на бутылку с коньяком, которая все еще поблескивала на столешнице, и в ядовитой жидкости за стеклом меланхолично тонули последние отблески солнца. На мгновение он застыл, шумно дыша и глядя на бутылку, потом вдруг схватил ее за горлышко и с размаху хватил бутылкой о мозаичный пол. Тотчас тяжелые двери распахнулась, и в «кабинет» с грохотом влетели охранники с оружием наготове. Но Баскаков уже взял себя в руки и небрежным жестом приказал им удалиться.

— Что происходит?! — бормотал он, бродя по «кабинету» и разглядывая свои сокровища. — Что со всеми нами творится?!

Но вещи не могли дать ответа, и лица мраморных статуй были безмятежны, и глаза из высохших века назад цветных мазков смотрели сквозь него, и металл и камни поблескивали с издевательским равнодушием, и деревянная египтянка на столешнице, застыв в вечном движении, улыбалась. «Кабинет» молчал, и только громко щелкал маятник больших часов, и восседающий на нем смеющийся Амур весело порхал туда-сюда. Баскаков остановился возле часов, глядя на маленького бога, беспечно оседлавшего маятник, и чем дольше он смотрел на него, тем громче, неотвратимей и зловещей становился звук уплывающих в никуда секунд. Его пальцы задрожали.

— Ты не бог! — прошептал он хрипло. — Ты дьявол!

Он протянул руку, отворил изящную дверцу и остановил часы.

Часть 3 ТОЧКА ВОЗВРАТА

Рассвет проходит стороной, боясь коснуться твоих глаз,
Пока ты спишь — ты человек, проснешься зверем.
Под кожей век цветные сны, играет тихий, тихий джаз —
Так хорошо, но ты встаешь — ты крови верен.
Седое сердце, мертвый взгляд и привкус соли на губах —
Ты страх отведал и сполна напился боли.
В тебе так пусто и темно, как в этих серых городах,
Но ты умело день за днем играешь роли.
Ты точно знаешь, где искать, ты помнишь запах их следов,
Его так трудно позабыть — тот запах серы.
И ты идешь из года в год дорогой тысячи ветров,
Дорогой тысячи следов и волчьей веры.
И той дороге нет конца, хоть ничего не изменить,
И так спокойно бьется в такт седое сердце.
Ты доверяешь лишь луне, и спать ложишься словно жить,
Лишь часто смотришь на часы — ведь ты не вечен.
Как я хочу тебя спасти, тебя к своей душе прижать,
Другую жизнь тебе пою, но все без тoлку.
И с каждым днем все крепче лед и все спокойней убивать,
И так бездумно холодны объятья волка.

I

Ктo не умеет пользоваться счастьем, когда оно приходит, не должен жаловаться, когда оно проходит.

М. Сервантес

Город появился неожиданно — только что тянулись длинные, поросшие лесом горы, словно прорисованные на фоне яркого июньского неба, и вдруг блеснула золотом бухта, загроможденная длинными баржами, пароходами, бесчисленным количеством мелких суденышек, косо торчали стрелы кранов, лениво ползли куда-то катерки и лодчонки, темнели большие ржавые буи, и на коротком пирсе даже на таком расстоянии можно было разглядеть фигуры упрямых рыболов с длиннющими телескопическими удочками… а к бухте сползал город, стелился по холмам, выглядывал из гущи еще не пожухшей зелени акаций, платанов и каштанов — белый, запылившийся город, разомлевший от жары, но и в этой раскаленной томности прекрасный, словно плавающая в прозрачном меду жемчужина. Город появился неожиданно и так же неожиданно исчез за новым поворотом дороги, но потом появился вновь, чтобы больше уже не исчезать, а дорога все спускалась, и холмы вокруг прорастали частными домиками, сглаживались, потянулись пяти и девятиэтажные дома, светофоры, витрины, провода. Серебристая «Субару-Импреза» неторопливо заскользила в потоке машин, благородно сияя гладкими, чистенькими боками. Минут десять она колесила по улицам, казалось бы, без какой-то определенной цели, потом свернула с трассы и мягко притормозила у обочины гостиницы, в которой давным-давно никто не жил, а в номерах располагались офисы многочисленных фирм. Люди в «импрезе» несколько минут сидели молча и смотрели на крохотный сквер, где в летнем открытом баре под зеленым тентом разносили прохладное разбавленное пиво и играла музыка.