— Зачем ты это сделала? — спросила я ее позже, и она, уже привычная мне Наташа, растерянно пожала плечами.
— Не знаю. Просто подумала: зачем за него платить, если я смогу взять просто так, и тогда это было совершенно естественно, будто я каждый день что-нибудь краду.
Она не стала есть апельсин, и он провалялся в холодильнике пару дней. В конце концов, его съела я. А Наташа на следующее утро украла у меня десять долларов, а когда я намекнула ей на это, сказала, что я обсчиталась.
В другой день мы как-то видели на улице очень красивую девушку — бывают люди с такой безупречной внешностью, на которых просто приятно смотреть, как на прекрасный цветок или сияющий драгоценный камень. Но лицо Наташи при виде ее вдруг исказилось в злобной гримасе, и она пробормотала:
— Ей бы огня — как бы тогда захотела холода…
Я невольно вздрогнула, услышав в этих словах и интонации отзвук собственного демона, которого она тогда забрала у меня, а потом мне стало очень больно. Ну почему же так вышло, что она, спасая нас, вынуждена расплачиваться за наши ошибки и нашу грязь? И когда Наташа почти сразу же испуганно посмотрела на меня, я сделала вид, что ничего не услышала.
Она теперь очень тщательно следит за собой. Если раньше она красилась и делала прически только для того, чтобы быть не узнанной и не выделяться из толпы, то теперь она заботится о своем внешнем виде ради своего внешнего вида. Она бывает в парикмахерской каждую неделю, она накупила себе одежды и косметики, и я не знаю, откуда Наташа берет деньги — того, что у нее оставалось, на это никак бы не хватило. Мои попытки проследить за ней не увенчались успехом, хотя я в этих попытках была достаточно разнообразна. Но она чувствует меня, она всегда чувствует меня — вероятно, из-за того, что побывала внутри меня, и ей много раз удавалось ускользать. Она стала очень уверенной в себе, Слава, и она стала очень красивой, хотя в этой красоте есть что-то мрачное, притягательно-зловещее, как в красоте молодой ведьмы. Ты можешь и не узнать ее, но не пугайся, когда увидишь, просто смотри внимательнее — там есть Наташа, ты сможешь ее увидеть, если вас связывали действительно настоящие чувства.
Дорога… Я была на Дороге, Слава, на той вашей Дороге, которая проходит от трассы до трассы почти прямой узкой лентой асфальта, сквозь маленькие сонные дворы, в окружении старых деревьев. Наташа отвела меня туда в первый же день, вернее, она пошла туда, а я отправилась с ней. Я видела венки на столбах, я видела покосившийся гигантский платан, вывороченный пласт земли, торчащие корни, голые, засыхающие ветви. Другой платан, который тогда почти совсем упал, спилили. Дорога точь в точь такая, какой мне ее много раз описывала Наташа, во всех деталях, и я знала ее задолго до того, как увидела. Я узнала то место, где погибла Надя, я нашла большой платан с огромной уродливой раной на стволе, куда врезалась машина Лактионова, я поняла, где стояла Наташа, когда создавала ту картину. Я успела изведать много личных катастроф, Слава, мне часто случалось наблюдать за чужими, но мне никогда еще не доводилось видеть нерожденный конец света. Сейчас я уже вполне реально понимаю, что бы могло произойти, не вмешайся Наташа… но я не понимаю, что может произойти теперь, и исходящую от нее опасность я чувствую на ощупь, но слепо, не видя ее, не зная ее границ и форм, и степени силы. А сама дорога теперь не вызывает никаких чувств, разве что печаль, но и та вызвана только знанием прошлого, а так — это просто асфальт без чувств, желаний и угрозы, и машины ездят по ней так же, как и по миллионам других дорог.
Наташа долго стояла там, думала о чем-то, и на ее лице было сожаление, истинная природа которого мне неизвестна, и она смотрела на асфальтовую ленту с пугающей пристальностью, как смотрят в очень темную воду пруда, пытаясь разглядеть дно. Один раз она опустилась и дотронулась до асфальта ладонью. Я спросила ее, зачем она это сделала, но Наташа не ответила. И вообще, сложилось такое впечатление, будто все окружающее, включая и меня, попросту исчезло, осталась только дорога. Домой она вернулась молчаливая, задумчивая, и глупо было бы обманывать себя тем, что это состояние вызвано лишь связанными с тем местом болезненными воспоминаниями. И все то время, что мы жили в одной квартире (слава богу, мне удалось уговорить ее снять новую, а не возвращаться в пустующую старую), она все чаще и чаще ходила на Дорогу. В конце концов она стала ходить туда каждый день. Наташа ничего там не делает, Слава, и я не знаю, для чего она туда ходит. Она просто стоит и смотрит на нее, долго стоит. И это, по-моему, хуже всего. Я исправно сопровождаю ее, хотя ей это очень не нравится. Вначале Наташа намекала мне, чтобы я оставила ее в покое, потом сказала это открытым текстом, в конце концов даже попыталась угрожать — не сама Наташа, которую я знала, а то, в чем Наташа то и дело растворяется бесследно. В ответ я безмятежно продемонстрировала ей комбинацию из трех пальцев на обеих руках. Вот тогда она впервые потребовала, чтобы я уехала, но сделала это неуверенно и даже виновато, а потом вдруг стала самой собой, посмотрела на Дорогу с ужасом и потянула меня за руку: