Голос не был угрожающим, в нем было просто обыденное обещание — одно из тех, которые выполняются легко и быстро. Вита на секунду закрыла глаза, чтобы успокоиться. Ян одной рукой держал ее за подбородок, другая, вжимавшая лезвие в шею, заодно обхватывала и правую руку Виты, накрепко прижимая к ее собственному телу. Относительно свободной была только ее левая рука, но даже хоть как-то ослабить с ее помощью мертвую хватку Яна было невозможно, нельзя было даже впиться ногтями в его руку, потому что все ногти уже были сломаны. Ладонь Виты скользнула по бедру и застыла, нерешительно прижавшись к ткани над перстнем, ощущая приятную ребристость золотой пирамидки — нелепая, безумная надежда.
Тем временем Кабан на ощупь пробрался в соседнюю комнату и, несколько раз споткнувшись и чуть не упав, решился все же включить фонарик, поставив яркость на минимум. С величайшей осторожностью огибая каждый угол, он добрался до дверного проема и осторожно, прижимаясь к стене, глянул наружу. Ветер гонял среди груд мусора бумажки и пучки сухой травы; зацепившийся за прут арматуры полиэтиленовый пакет отчаянно трепетал и хлопал, то наполняясь воздухом, то бессильно опадая. Никого не было видно. Кабан чуть переместился, потом негромко свистнул, но свист пропал впустую, потерявшись в реве ветра. Тогда Кабан осторожно вышел из недостроя, пошарил вокруг лучиком фонаря, потом снова свистнул и выругался злым шепотом. Верно, у кого-то с собой оказались бутылка или косяк, вот и заскочили на минутку за угол. Кабан покачал головой, еще раз огляделся, потом, освещая себе дорогу, дошел до угла здания и с кривой усмешкой заглянул за него, намереваясь от души выматерить собравшуюся там компанию… и усмешка примерзла к его губам, превратившись в гримасу растерянного ужаса. Лучик света запрыгал в дрожащей руке, суматошно освещая сваленные вповалку, как мусор, четыре тела, мертвые глаза, кровь на искаженных лицах. Один, лежавший на спине, был еще жив, моргал, и его правая рука прыгала по сухой земле, судорожно сжимаясь, словно пытаясь в последнем отчаянном усилии что-то схватить. Когда свет упал на его лицо, блестящие влажной кровью губы, казавшиеся черными, беззвучно зашевелились:
— …помоги…
Кабан дернулся назад, молниеносно развернувшись, и камера тяжело хлопнула его по груди. Возле дверного проема теперь стояла тень, и увидев ее, он открыл рот для предупреждающего крика, одновременно рванув из-за пояса пистолет — со времен Екатеринбурга он плюнул на все строжайшие запреты Яна и с оружием теперь не расставался. Но еще прежде, чем губы Кабана шевельнулись, еще когда он только-только заканчивал свой разворот, человек у входа взмахнул рукой, словно приветствуя его, и в следующую долю секунды Кабан, так и не успев издать ни единого звука, завалился назад — нож вошел ему в переносицу почти по рукоять. И буквально одновременно с броском убийца метнулся вперед и подхватил его, уже мертвого, у самой земли, после чего осторожно, бесшумно опустил, забрал пистолет и так же стремительно и беззвучно скользнул обратно.
Вита, ничего не слышавшая и не видевшая в кромешном мраке, снова отчаянно дернулась, и Ян снова сжал ее горло и держал, пока она слегка не обмякла. Она чувствовала исходящее от него какое-то дикое, безумное веселье, и это напугало ее еще больше, хотя, казалось бы, больше было уже некуда. В провале окна на мгновение скользнул луч света от фонарика Кабана и тотчас исчез. Ян чуть передвинулся, чтобы улучшить обзор, подтащив ее следом, и рука Виты как-то сама собой скользнула в карман и потянула наружу перстень.
Несколько минут прошли в темноте и тишине, если не считать свиста ветра за стеной. А потом… ничего не изменилось, и Вита так и не смогла что-то увидеть или услышать, но Ян вдруг резко развернулся, выставив ее перед собой, и Вита чуть не выронила уже наполовину вытащенный из кармана перстень.
— Пришел-таки, — весело сказал он совсем рядом с ее ухом, и Вита поняла, что Ян пригнулся, по возможности скрывшись за ней. Ей вдруг стало смешно — сама-то она ростом не особенно вышла, а Ян высокий — верно, весь скрючился там, позади — и она поняла, что начинает сходить с ума. Впрочем, сейчас это было уже неважно. — А я-то думал, что мы тебя спровадили. Только опоздал ты, друже, ехал долго. Баба-то уже порченая, так что мы с тобой теперь типа родственники. Ну, если не брезгливый… ты ведь за ней?..
Густая темнота где-то перед ними, в дверном проеме вдруг обрела голос, знакомый, спокойно-насмешливый.
— Да в основном за тобой, Станиславыч. Красиво смотришься… И не тяжело, в такой позе-то общаться?